Мрачная красота

      Долорес уже два дня сидит без дела. Обычно к ней заходят несколько человек в день, иногда парочками. Такие парочки она на дух не переносила, но именно они приносят больший доход, так что иного выхода у нее не было. По крайней мере, так она себе говорила. Парочки всегда приходят счастливыми, держатся за ручки, целуются вопреки грозным взглядам тату-мастера, искренне переживают друг за друга, шепчут нежные слова во время сеанса, продолжают держаться за ручку, машут своими деньжатами и не подозревают, что однажды будут видеть в своих татуировках безжалостные напоминания о том, как хорошо им было вместе. За это она их не любила. Долорес была предусмотрительной донельзя, была грамотным мастером своего дела. А они дрыгались, особенно девочки, как резаные, срывая процесс и настроение тату-мастера, кажется, нарочно выбирая самые замысловатые «татушки». Да, так их прозвали в народе, нелюбимом Долли. Англия, безусловно, развитый народ, но какие же здесь растут подростки: избалованные, совсем не знающие жизни. Долорес двадцать семь, и она знает, что такое жизнь. Знает, в каких позах эту жизнь нужно отыметь, чтобы получить желаемое. Привыкшая добиваться целей, полагаться на себя, свой инструмент и свои деньги, она не могла тратить впустую своё время, как делала это сейчас.       Долорес Моррисон происходит из уважаемой английской семьи и ненавидит выскочек неизвестно откуда, поэтому не любит себя. Сама она хороша: стройная, высокая, густоволосая, смышлёная и богатая. Деньги любит, ни в чём себе не отказывает, и в покраске волос в тёмно-бирюзовый тоже. Ей казалось, что рано ещё болеть маразмом, так что пришлось пустить в расход своё состояние.       Сейчас, гуляя по торговому центру в самом центре Лондона, девушка наткнулась на подвальную комнату. Ого, подумалось ей, неужели бордель? Стрип-клубы и бордели она не любила: маленькие, точно кабаки, даже не компактные; воздух в них не то чтобы грязен, — он душил; про тамошних девочек Долли вообще молчит! В девочках она разбиралась, и даже неплохо, так что наблюдать за неопытными, отчаявшимися в жизни стриптизёршами не получалось — становилось жалко, а потом паршиво и гневно. А вот в кофейнях было просторно, атмосферно, дышалось легко и девочки выглядели довольными. Они одевались стильно: в платьях, даже облегающих, или простеньких, в классических брюках и джинсовых шортах до колена, в мягких рубашках и уютных футболках, со стильными шарфами и в дорогих пальто. Всё в них приятно щекотало нервы Долорес, кроме глаз. Если в двадцать лет она, будучи новенькой в «высшем» обществе, боялась поднимать взгляд к глазам, то сейчас без стеснения разглядывала их на наличие азарта во взоре. Многие видели мир незаинтересованными глазами, словно всё уже испытали, распробовали и разузнали, или со скрытым презрением, что было совсем не красиво для милых пассий. Так считала Долли. Раньше она носила ярко-голубые линзы, под стать своим волосам яркого цвета, но года три назад обнажила те же голубые глаза, просто замутнённые, точно бездны. Мать сравнивала её глаза с безднами, и девушка ни черта не понимала, потому что ей было четыре. Больше она таких сравнений не слышала, ровно как и мать. Ходили слухи, что она изменила отцу и родила от другого, иначе как объяснить чёрную макушку в роду светловолосых? Джейн, как изменщицу, тут же отослали в другую страну. А отец тогда скорбел, точно оплакивая мёртвое тело. Но тело было живое, юное, растущее, так что он пожертвовал в воспитание всего себя. На людях мужчина был разумен, солиден и величав, а дома добр, задумчив и шутлив. Его уважали и жалели, ругали нерадивую жену, поддерживали. Но он оставался одинок.       Дочери передалась его смышлёная, задумчивая натура, а шутить и любить она научилась сама. Научилась зарабатывать, сначала статьями в сети, потом татуировками, потом семейными акциями, а сейчас — разговорами. Торговаться, на самом деле, очень весёлое занятие. Особенно с такими же знатоками, как и она: сейчас она спрашивает, когда татуировка стала искусством. Ей ответили, что сейчас только-только оно стало формироваться, и Долорес, видите ли, может стать одной из зачинателей искусства! Такой наглой лжи она ещё не слышала, но услышит через пятнадцать минут, когда спросит, сколько займёт такое же изображение, красующееся у неё с сонной артерии до правого запястья.       — О, да такие фиговины мы за три часа делаем, — лепетал мастер с широкой улыбкой.       Неправда, хотелось ей сказать, мой учитель соображал её три дня, а набивал семь часов, но сказать не получилось. Покидая комнату со свинцом в голове, она думала, какой же ей, однако, попался прекрасный учитель. Лет на десять младше отца Долли в день его смерти, «не седовласый, а пепельно-серый», худощавый и опытный. За время знакомства с ним девушка открыла для себя новую цель в жизни, источник вдохновения, «Scorpions» и «Three Days Grace», которых полюбила неимоверно. Думать над структурой, стилем и дизайном пришлось недолго — объяснял Роуди поэтично, но понятно; и сам же восхищался своими словами. Не раз он говорил ей, что нательное изображение можно считать элементом дизайна, неотъемлемой или отдельной частью современной моды, способом самовыражения, но искусством татуировка была всегда, а уделом лишь проституток, моряков и осуждённых — никогда. Сто лет назад его бы поддержали единичные группы людей, но сейчас подобное мнение разошлось по всему миру, как возросла популярность татуировок не только среди молодёжи и рисковых суровых мужчин: Долорес удалось повстречать и людей в возрасте, и аристократов с красивой гравировкой на улице, или у себя в салоне. У неё было множество хороших отзывов от критиков и обычных посетителей, несколько грамот за соблюдение общепринятых правил. Салон «Мрачная красота» пользуется большим успехом в Лондоне. Сама Моррисон не совсем солидарна со словами своих знакомых — она лишь уверена в себе и в своих навыках. Хотя, признаться честно, отдала бы многое, чтобы познакомиться с Мэттом Лоддером, который, кажется, сейчас залёг на дно. Впрочем, в этом они схожи.       — Даже, дорогой мой, не начинай, — усмехалась девушка, принимая звонок сожителя. Виктор с другой линии крепко матерился, иногда вставляя что-то на немецком, что добавляло суровости такой, отчего даже солидные бабушки, сидящие на сиденьях спереди, стали презрительно перешёптываться, прикидывая, из какой же неблагородной семьи нарисовалась девочка сзади. — Ключи от мастерской у меня, не пытайся выломать дверь. Я скоро приду, — её нагло перебили. — Да еду я! И что за голос женский? Девушка появилась?       — Это к тебе девушка пришла, дура, и мне мозги вытрахала!       — И правильно сделала, — сухо бросила Долорес, прежде чем сбросить трубку.       Именно такие отношения сложились у неё с Крау, который, кстати говоря, обычно отличался своей дальновидностью и ораторской речью. Делается вывод, что либо она его настолько взбесила, либо посетительница. На самом деле, Вик глубоко преувеличивал, ведь голос на заднем плане звучал сдержанно и лишь иногда просил не напрягаться. Внезапно вспомнился фанатичный религиозный ублюдок, ущемляющий свою семью и окружающих «во имя бога». Полная противоположность терпеливого женского голоска — грубый, громкий, с нотками отчаяния даже. До встречи с ним, пришедшего набить себе на внутренней стороне локтя «Католик», Долорес была агностиком. Сейчас она не верит ни во что: ни в бога, ни в красоту, любовь, дружбу, людей, а идея добра и зла ей вообще кажется абсурдной. Но и глубочайшим атеистом она не была: деньги, по её мнению, стоили того, чтобы их зарабатывать, но до маразма далеко.       Иногда девушки кидают на неё заинтересованные или нежные взгляды, и это единственное, что поднимает Долли настроение. Раньше нравилось прозвище Долли в исполнении отца, но после его кончины появилась неприязнь. Она появилась и ко всей семье, потому что их фальшивая жалость никому не была нужна. Моррисон запомнила отца улыбчивым и неунывающим, поэтому тоже старалась улыбаться, как сейчас, смотря в зеркало у выхода из автобуса. На лице её время уже нарисовало морщины, едва заметные, придающие зрелости. Ровные белые зубы, то и дело светящиеся в отражении, навевают волну теплых воспоминаний о том подростковом периоде, когда ей пришлось поставить скобы, и она чувствовала себя настоящей уродиной. А когда их сняли, даже соскучиться удалось. Вот такая я непостоянная, подумала девушка, выходя на улицу. Прохладный ветер резко впился в кожу, вызывая мелкую дрожь и облегчённый выдох — осень наконец-то наступила. Солнце уже сменилось стойким туманом, луна еле-еле виднелась из-за его пелены. Хотелось снега.       Ещё минуту назад Долорес мечтательно глядела в окно, провожая солнце взглядом, а сейчас шла по тёмному тротуару, всё так же мечтая встретить прекрасную девочку с тихим голоском поскорее. Было у неё какое-то неясное предчувствие чего-то необратимого, тяжёлого, но греющего одним своим присутствием. Долли улыбалась, сворачивая на освещённую улицу с разнообразными домами; на крышах нескольких из них уже светились гирлянды. Неужели рождество? Праздновать не хотелось, потому что не с кем. Зато красиво, подумалось ей, когда она тряхнула ключами и вгляделась в силуэт возле салона.       — Лолита? — послышался красивый женский голос, и девушка поняла, что ночь будет прекрасная.       — Долорес. А вы?       — Кармен.

***

      В ней бурлила горячая испанская кровь, даруя уверенность в своих действиях. Кармен смотрела на мир своими большими светло-карими глазами, в которых блестел энтузиазм двадцатилетней наивной девочки. Она наслаждалась жизнью: водила парней домой, любила клубы, забивала часто на учёбу, пробовала самую дорогую еду, баловала себя одеждой, пила и смеялась. Работала в небольшом издательстве журналистом, писала статьи и вкладывала интересные фотографии, сделанные ей самой. Был у неё творческий склад ума, вот и пользовалась им. Каштановые волосы очаровывали своей густотой и всегда спадали на плечи, пока в двадцать один ей не пришлось подстричься под каре.       Маркес водила парней, но была одинока. Осознавала она это лишь на периферии сознания, очень часто путая любовь с симпатией. Лишь единожды её любовь затянулась больше, чем на две недели: каждый вечер того лета они проводили вместе, поначалу обсуждая лишь работу, затем — всё, кроме работы. Завидным женихом Мэтт не был никогда, и даже без этого статуса обладал невероятной харизмой; будь иначе — не подался бы в журналисты. Они познакомились четыре года назад, второго июня, на курсах по подготовке к поступлению в институт. К лету Кармен отчаянно худела, и первого числа на курсы прийти не смогла, так как считала себя недостаточно стройной. Да и пунктуальной её назвать нельзя: опаздывает постоянно, просыпает и забивает на встречи, занятия. Они друг другу понравились отнюдь не сразу — первую неделю вся группа сидела на нервах, ведь впереди были экзаменационные времена, а все лондонские ректоры казались чем-то очкастым и зловещим. На деле всё оказалось легче, думала девушка, получившая известие о поступлении. В тот вечер она позвонила Мэтту, трещала во всё горло, а потом они напились и наконец поцеловались. Поцелуй был долгим до нехватки воздуха, нежным до потери пульса, искренним настолько, насколько студентка тогда любила свою жизнь и своего парня. Совсем ещё скованные, ранимые, они вместе пили кофе, вместе ходили в бары, знакомились с одногруппниками, шутили и улыбались. Больше всего ей нравилось якобы случайно касаться его рук, намеренно трогать и разглядывать пальцы: длинные, обветренные, иногда битые — парень пил и дрался.       Однажды, поставив точку в очередном текстовом документе, Мэттью долго сжимал её запястья, ушёл с работы пораньше. И не вернулся. В ту ночь Лондон штормило так же, как штормило Кармен весь последующий месяц. Редакция сказала, что работник отправился в предусмотренный отпуск, но девушка недоумевала, скуривая несколько сигарет по ночам. Со временем эта привычка ушла, забрав с собой и привязанность к парню; образ слащавой испанки вжился в Маркес, она стала учиться флиртовать и довела свой защитный механизм до идеала. Единственными напоминаниями о слабости стали короткие волосы, остриженные ею в момент осознания одиночества, и шрамы с рубцами после петли. Девушка пила всё чаще, забываясь только во время секса и опьянения, но стекло в её взгляде всё крепчало, и даже забытье больше не приносило расслабления. Я бы обязательно стала Марлой или записалась в бойцовский клуб, но тогда мне придётся делить образ испанки и девочки из Испании на две личности. Эта мысль отрывками посещала её голову после прочтения Паланика, но наивному уму Кармен была непостижима сама идея раздвоения личности. Да и хватало в её в жизни похотливых Тайлеров, скучных Джо.       Когда студентка оставила алкоголизм в прошлом, удачно начала четвёртый курс, одним вечером сухого октября вернулась на работу. Знакомых лиц было немного, лишь начальник и её бывший лектор по профессиональной этике. Эти двое приняли девушку тепло, не принуждая начинать всё заново, даже место дали прежнее. Маркес с чувством приятной ностальгии включила компьютер, сменила оригинальные обои на красивые блики бирюзовой воды. Она настроила интернет и зашла на сайт издательства, на свою почту, стала читать сообщения.       «Вы приняты в Высшее Учебное Заведение на факультет журналистики! Договор на имя Кармен Маркес…»

Запись от 10 авг. 2014 г.

      «Почему у тебя на месте авы стоит мой мёртвый кот? Смени, пожалуйста»       «Мы не общались два года… Я не знала, что Нео скончался, прости»

Запись от 31 авг. 2014 г.

      «В субботу состоится вечеринка в честь поступления первокурсников. Придёшь? Мы ждём тебя в 15:00 шестого числа, район Примроуз Хилл»

Запись от 3 сент. 2014 г.

      — Сколько здесь этих сообщений, боже. Я даже имён отправителей не помню.       «Мы с глубоким удовольствием прочли вашу статью о помощи Вашей группы людям, болеющих раком. Мы поистине вдохновлены… Почему вы прекратили писать?.. Мы в ожидании ответа.»

Запись от 22 апр. 2016 г.

      Кармен улыбнулась.       «Привет! Наверное, странно писать это сейчас, спустя столько времени, но я пишу. Помнишь, ты говорила, что у меня отличная харизма? Я развил её и на листе бумаги. Я живу в Бруклине со своим соседом Тэдом. Он начинающий писатель… хвалит меня. Я бы тоже хотел похвалить тебя за то, что ты такая сильная. Я вовсе не собирался сваливать, как последний мудак… хотя нет, собирался. Прости. Я свалил как последний мудак. А ты осталась в Лондоне, я знаю, видел твои фотки в соц. сетях. Мне всё ещё нравятся твои глаза, ты помнишь, что я в тебе больше всего лелеял? Улыбаюсь во все тридцать два, ей-богу, при этой мысли. Но знаешь, меня совсем не радует то, что на шее у тебя какие-то следы. Я страдал тоже. Но не так… Если бы мы встретились ещё раз, если бы ты смогла меня простить, я бы точно подарил альбом с фотографиями своих костяшек, которые ты так любила, или спел Лану Дель Рей, песню под названием Кармен. Почти не слушаю её, но она всегда успокаивает. Ах, да, скорее всего ты уже ходила в мою пустую лондонскую квартиру, но там осталось кое-что очень важное. Говорю так, просто, по факту… Ключи у мисс Гарсии. Если хочешь, конечно, заходи, я не настаиваю. Снова улыбаюсь… Ну, к чему я вёл-то. Ещё раз прости, что заставил вспомнить былое, это, наверное, не совсем приятно. И спасибо, что вспоминаешь былое. С двадцать вторым днём рождения. :)»

Запись от 15 янв. 2017 г.

      Кармен больше не улыбалась.       Она терпеливо ждала, когда сможет визуально избавиться от шрама, облокотилась о стену тату-салона. Стоял густой туман, но звуки с соседней трассы доносились назойливым эхом, и девушка не сразу заметила подошедшую фигуру. В голове всплыло имя, упомянутое нервным мужчиной.       — Лолита? — как можно мягче сказала студентка, понимая, что может ошибиться, и подняла взгляд.       — Долорес. А вы?       — Кармен.