Спроси меня ещё раз

ты думаешь: когда увидишь его, кровь твоя превратится в сидр, воздух станет густ и невыносим, голос — жалок, скрипуч, плаксив. ты позорно расплачешься и упадёшь без сил. , а потом вы встречаетесь, и ничего: никаких тебе сцен из книг. ни монологов, ни слёз, ни иной возни. просто садишься в песок рядом с ним, а оно шумит и омывает твои ступни. © lllytnik

Раньше Китнисс считала, что ненавидит море. И, честно говоря, у неё были на то причины. Капитолий на многое заставляет смотреть по-другому. Но Пит говорит ей: «Разве ты перестала любить лес после первой Арены?», и Китнисс отвечает: «Что ж, давай попробуем». Пит всегда умел говорить правильно. И осознание того, что он умеет делать это до сих пор, является для неё ещё одним поводом чувствовать себя счастливой. Четвёртый дистрикт оказывается сгустком солнца и пронзительно-чистого воздуха, пахнущего солью, водорослями и чем-то ещё, заставляющим чувствовать печаль и радость одновременно. Четвёртый дистрикт оказывается непохожим на её воспоминания времён тура победителей. А море — Пит оказался прав — море ничем не напоминает ей Игры. Оно далёкое и бескрайнее, оно огромное и древнее, и Китнисс кажется, что оно может поглотить всю боль Панема без остатка, похоронив её на своём дне и оставив в душе чуть зудящую пустоту, которая потом наполнится покоем и жизнью. Море как слёзы, думает Китнисс, только несоизмеримо сильнее. Наверное, поэтому Энни выглядит умиротворённой и счастливой. Энни и ребёнок Финника. Китнисс заворожена сияющей изумрудно-бирюзовой гладью, и им выделяют маленькую хижину почти у самой воды. Там пахнет деревом и настеленной на земляной пол свежесрезанной травой. Китнисс перебирает пальцами крохотные ребристые ракушки, зарывается ногами в горячий песок, плетёт венки из местных цветов, чередуя ярко-малиновые с ослепительно-белыми, ест местные фрукты, слизывая бегущий по руке к локтю сладкий сок. Она почти всё время молчит, но Пит видит, что это хорошее молчание. Как будто море зализывает раны в её сердце — как стирает её следы на кромке берега. Только когда начинает вечереть, она возвращается к домику, но не заходит внутрь, а садится на плетёную циновку у входа, долженствующую, наверное, изображать из себя крыльцо. Пит выносит корзину с сырными булочками — он испёк их ещё дома, в Двенадцатом, перед отъездом, — и две дымящиеся кружки. К кофе их приучила миссис Эвердин, но Китнисс всё равно добавляет в него пару ложек сахара и просто неимоверное количество сливок. Пит хотел бы уметь также легко смягчать для Китнисс другую горечь — ту, что вечным напоминанием о себе оставила война. Они сидят вместе долго-долго, Пит обнимает Китнисс свободной рукой, а она прижимается щекой к его плечу. Аромат кофе на морском воздухе превращается во что-то пряно-острое, незнакомое, и в мозгу становится кристально-ясно. Солнце медленно уходит за горизонт, и по воде разливается бронза и золото. Китнисс неслышно хмыкает, на мгновение уткнувшись Питу в плечо, наверное, вспомнив что-то. А потом говорит: — Пит, спроси меня ещё раз. Пит улыбается дрогнувшими губами, и нежностью, что светится у него во взгляде, наверное, можно исцелить много-много сотен человек. — Ты меня любишь: правда или ложь? — тихо произносит он. И Китнисс отвечает — кажется, счастье разлито в воздухе и несёт её всё выше и выше на гребне волны, и ей хочется проговорить это ещё раз, и ещё раз, и ещё, за всё время молчания, — и она отвечает: — Я тебя люблю.