сон

      Все люди пиздец какие странные.       У каждого есть своя ферма из ублюдских тараканов (такие фермы же есть?) в голове, и если ты говоришь, что у тебя её нет — ты врёшь либо себе, либо всем остальным.       Страх — это такая хуйня, которая либо спасает тебе жизнь, когда ты не прыгаешь с крыши, не поддаёшься внезапным порывам разума, чтобы узнать «а вдруг больно», либо, наоборот, толкает вниз. Ну, знаешь, как в этих дешёвых ужастиках: сзади бешеная собака (или даже не одна) с клычищами, слюна уже превратилась в пену и брызжет во все стороны, спереди обрыв — и ты летишь, потому что лучше сломать ноги, чем быть сожранным заживо.       Короче, суть в том, что все мы чего-то боимся.       Кто-то темноты (даже если ему тридцать, и он никогда не признается, что спит с ночником в виде утки или, ну, кота), кто-то клоунов, кто-то людей в форме, кто-то пауков.       Детские страхи проходят, взрослые — остаются.       И те, кто говорит «я ничего не боюсь» — просто конченые пиздаболы. Потому что бояться — это нормально. А вот не признаваться в этом — ну такое.       Ссыкуны по всем фронтам, получается.       Мирон всю жизнь боялся одного: что останется один.       Что однажды он проснётся, а в его телефоне — ни одного сообщения или пропущенного звонка.       Что фанаты скажут «он уже не тот». Что его имя сотрут из истории рэпа, как будто его и не было.       И этот страх жрал его изнутри так, что хоть плачь. Вот бери и реви как сука конченная в три ручьях, чтоб аж соплями захлёбываться.       Мирон глушил это алкоголем, но алкашка — хуёвый лекарь, и всем уже давно пора это признать. Она работает только пока ты пьяный. А утром выходишь на балкон с сигаретой, затягиваешься сладко — и этот страх снова тут как тут, мразь, вместе с ветерком и первыми лучами солнца. Блядь.       Ваня боялся смерти.       Не какой-то там философской, а самой настоящей, физической, когда лёгкие перестают дышать, а сердце — качать кровь. Он боялся, что однажды возьмёт и полоснёт себя по венам. Легко и просто. Возможно даже весьма осознанно. Ляжет в ванну и будет смотреть, как вода вокруг становится красной.       Возможно в ванне будет включённый в розетку фен.       Мало ли что может произойти в жизни, правда, ну? Парадоксально, правда, ну и что же, не бояться теперь?       А ещё он боялся сдохнуть случайно. Поскользнуться на лестнице и свернуть шею, потому что кто-то обоссал ступеньки.       Выбежать на дорогу, не глядя, потому что обычно здесь автомобили проезжают раз в три часа. Чтобы его сбила машина, а водитель даже не остановился. Чтобы его тело увезли в морг, а мир даже не заметил. Ах.       И ещё оба боялись одного и того же: прожить жизнь не с тем человеком. Прозевать свою родственную душу, которую им, сука, сама Судьба назначила. А Судьба — та ещё сука, любит шутить. Ты можешь сто раз пройти мимо своего человека в какой-нибудь захудалой кофейне и даже не понять этого. -       Ночи у Мирона — ад. Его персональный и очень реальный.       Он вскакивает в холодном поту, сердце колотится, так сильно, что вот-вот, и он побежит вызывать скорую с криками, что оно в глотке долбит и щас через рот полезет и это даже не шутка.       И каждый раз одни и теже паттерны: петля, табуретка, нехватка воздуха. Или ванна, бритва и эта дурацкая красная вода, липкая и густая, которая почему-то кажется красивой, даже когда тонешь в ней. Или грузовик. Или пуля во лбу.       И это настолько реально, что Мирон чувствует физическую боль, когда просыпается. Чувствует, словно его горло действительно резали самым тупым уебанским ножом на свете. Или как его ноги превращаются в мерзкий фарш под колёсами.       Ебучий ад.       И когда такие сны — это пиздец, но понятно. А когда не снится вообще нихуя — это ещё больший пиздец.       Потому что пустота в голове значит, что его соулмейт бодрствует. Не спит. Значит, его душевная половинка сейчас сама в ужасе, и Мирон чувствует это через пустоту. И это выматывает даже сильнее, чем кошмары.       В ту ночь тоже сначала было ничего. Пустота. Затем - резкое ощущение того, что ему перебило позвонки от падения.       Мирон распахнул глаза, чуть не свалился с узкой кровати в дешёвом гостиничном номере (Женечка тысячу раз извинилась, но сказала, что другие были заняты, а им в этом отеле надо побыть всего одну ночку). Одеяло на полу, простыня мокрая, сбилась в комок где-то в ногах.       Во рту сухо, в голове — туман. Мирон сидит, пялится в потолок, пытается дышать ровно, и думает: «Ну и хули мне теперь с этим делать?»       А в это время Ваня стоит под дверью. Закутанный в одеяло, как придурок. Часы показывают половину первого, но ему кажется, что Мирон не спит. Чуйка, что ли. Или эти дурацкие ментальные связи, о которых пишут в книгах для девочек-подростков. Он тихо стучит, потом толкает дверь — а она, оказывается, не заперта.       В номере темно, хоть глаз выколи. Но Ваня слышит дыхание. Частое, сбитое. Не спит. Точно не спит.       Ваня пробирается в спальню, останавливается на пороге. Луна светит в окно, и Мирон сидит на кровати, бледный, как сама смерть, но при этом — пиздец какой красивый. Ваня даже жалеет, что не взял фотоаппарат: такую картинку в портфолио — за милую душу.       — Вано? — голос у Мирона хриплый, будто он пару часов без продыху орал на концерте. — Ты чё… Ты чё здесь делаешь? Тоже кошмары?       Мирон не тупой. Мирон всё понимает быстрее, чем успевает реально подумать.       — Ну... Блять, да, — Ваня садится на край кровати, кутается в своё одеяло сильнее и выглядит реально глупо. Здоровый лоб со светлой щетиной на лице и нечёсанными волосами. — Слушай… Ты когда-нибудь боялся за своего соулмейта сильнее, чем за себя? Просто ебанись. Я постоянно в какой-то дереализации и постоянно один.       — Всегда, — Мирон пододвигается ближе, разглядывает его профиль. — Мой соулмейт, кажется, немного ебанутый. Он боится собственной смерти. А мне снятся сны, где я кончаю с собой. Или меня хуярят. И это пиздец как стрёмно. Потому что я не знаю, как ему помочь, если он реально решит ебануться в момент и чё-то с собой сделать.       Ваня молчит пару секунд. Потом поджимает колени к груди, утыкается в них носом — и тихо, почти беззвучно, смеётся.       — Мир, — говорит, поднимая голову. — Я никогда с собой ничего не сделаю. Слышишь? Никогда.       Он улыбается уголками губ. Губы потрескавшиеся, глаза уставшие, но улыбка настоящая.       — А ты никогда не останешься один.       Они столько лет работали вместе. Стояли на одной сцене, пили из одной бутылки, падали в ямы после концертов.       И только сейчас, блять, только сейчас Мирон понимает: вот он. Вот этот человек, которого он боялся потерять, даже не зная, что он существует. А Ваня — тот самый, кто боялся умереть и одновременно страстно желал этого, но ради Мирона готов жить.       — Потому что это всего лишь сон, — шепчет Ваня.       И тут что-то внутри Мирона щёлкает. Как фотоаппарат. Как затвор. Как будто до этого мир был чёрно-белым, размытым, смазанным, как старый телевизор, который ловит только один канал и тот с помехами. А сейчас — резкость. Чёткость.       Ваня сидит на краю его кровати, и он — единственный, кто есть в этой комнате. Единственный, кто имеет значение.       Мирон не может оторвать взгляд. Чувствует, как в груди разливается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Будто туда налили жидкий металл — жжёт, но не больно, а как-то правильно. И хочется выдохнуть, но страшно, что если выдохнуть — это исчезнет.       Блядь. Я сейчас расплачусь, что ли?       Он не помнит, когда плакал в последний раз. Может, в детстве, когда разбил коленку в кровь. Может, в подростковом, когда первый раз услышал «фу, какой стрёмный». Но сейчас глаза защипало, и Мирон злится на себя за это. Сжимает челюсть. Сглатывает.       Но внутри всё равно трясёт.       Ваня видит это. Видит, как дёрнулся кадык на горле Мирона, как потемнели его глаза — стали влажными, но не пролились. И у Вани внутри что-то обрывается. Или наоборот — склеивается. Давно разорванное, залатанное кое-как, вдруг срастается нахуй за секунду.       Он правда боится.       Не того, что фанаты забудут. Не того, что треки перестанут слушать. А того, что он — Ваня — возьмёт и сделает что-то с собой. Или просто исчезнет.       Ваня чувствует, как его собственное сердце начинает биться где-то в горле. Часто. Глухо. Почти больно.       — Слушай сюда, — голос Вани становится ниже, почти шёпотом, но твёрдо. — Я, конечно, конченый. И у меня в голове пиздец. И иногда мне кажется, что проще не проснуться вообще. Но... — он запинается, трет переносицу, подбирает слова. — Но если я когда-нибудь реально решу, что пора... я сначала приду к тебе. Ладно? Внатуре. И скажу: «Мир, я ебанулся, помоги, блять». Хорошо?       Мирон молчит.       Потому что его горло сжалось так сильно, что ни один звук не пролезет. Просто кивает. Один раз. Резко.       И Ваня понимает, что это — как договор. Чистая правда. Грязная, мокрая, пропахшая сигаретами и дешёвым гостиничным шампунем.       Ваня хватает Мирона за запястье. Пальцы у него горячие. Слишком горячие. И слегка дрожат.       — Иди сюда.       Дёргает на себя.       Мирон не сопротивляется. Не потому что слабый. А потому что если ты о сопротивлении думаешь — значит, ты ещё сомневаешься. А он не сомневается. Ни секунды.       Они падают в объятия неловко, как-то по-детски неуклюже: лбы стукаются, локти мешаются. Ваня смеётся тихо, утыкаясь носом Мирону в плечо. А Мирон замирает.       Потому что почувствовал.       Как Ваня выдохнул. Долго, глубоко, будто до этого несколько лет дышал через раз. Как расслабились его плечи — те самые, которые вечно были напряжены, даже когда он спал. Как теплом повеяло от его тела — сквозь одеяло, сквозь футболку, сквозь всю эту хуйню, которая между ними была.       Это оно.       И Мирон понимает это так отчётливо, так остро, что становится немного страшно. Не того страха, от которого просыпаешься в холодном поту. А другого. Того, когда ты стоишь на краю чего-то огромного и не знаешь, прыгать или нет.       Но руки Вани уже сжимают его лопатки, уже гладят по позвоночнику, и это так правильно, так естественно, что Мирон закрывает глаза и просто… просто есть.       — Ты трясёшься, — шепчет Ваня куда-то в район ключицы.       — Въеби мне, — бормочет Мирон в ответ в Ванины спутанные волосы. — Просто… не уходи, ладно?       Ваня отстраняется на полсантиметра. Смотрит в глаза.       — Я вообще-то боялся умереть, — говорит тихо. — Но сейчас мне кажется, что умереть — это хуйня. По сравнению с тем, чтобы прожить жизнь и не засосать тебя ни разу.       Мирон открывает рот. Закрывает.       Потому что на такое хочется ответить чем-то умным, поэтичным, что останется в веках. А у него в голове только: «Бля, Вано, я тебя, кажется, любил всегда. Просто не знал раньше, как ты выглядишь и как тебя зовут».       И он молчит. Просто прижимается щекой к Ваниному виску. Чувствует колючую щетину. Чувствует пульс — быстрый, неровный.       Живой. Он живой. И он здесь.       А Ваня улыбается в его плечо. Мокро. Слишком мокро для улыбки.       — Не уйду, — шепчет. — Куда я от тебя денусь, лол.       И Мирон наконец выдыхает.       Впервые за несколько лет — так, чтобы лёгкие расправились до конца. Без остатка. Без страха, что кислорода не хватит.       Потому что он здесь.       Ваня-Рудбой-Охра.       Его соулмейт.       Его личное, мать его, спасение в замызганном гостиничном одеяле со светлыми ресницами и воняющими лайки страйком пальцами.