поздняя осень

Укрывшись воздушным одеялом с головой, закрываю глаза. Но спустя несколько минут становится невыносимо душно, да так, что приходится спустить его до уровня шеи. В комнате холодно, возможно, это из-за открытого окна или же из-за моего паршивого настроения. Щеки розовеют, а глаза невольно слезятся из-за донельзя ярких лучей солнца, проходящих сквозь шторы. Ещё только раннее утро. Но уже все кажется ярче на фоне моей жизни, какая ирония. Пропускаю руку сквозь слабо-мятного цвета волоса. Надо купить новую краску. Делаю пометку у себя в голове. И пачку сигарет. Без них никак нельзя. Не помню, когда начал курить. Но точно помню, когда ты стал пропадать на несколько дней. «Буду поздно, хён,» — говорил ты, надевал свою любимую джинсовку и сбегал. Бежал ли ты от меня — не знаю. Юношеский максимализм усмехался я и заказывал такси в очередной клуб. Только тебе больше не семнадцать. Я повзрослел, а ты ни капли не изменился. И если раньше мои прикосновения вызывали тихий смешок и радостную улыбку, то сейчас я вижу лишь искры раздражения в твоих глазах. Я до последнего думал. Я хотел думать, что ты любишь. Да-да, как в этих глупых книгах, коими заполнена целая полка в нашей квартире. Некогда нашей квартире. 16 января ты изменился. С тех пор я каждый день первый начинал разговор. Ты перестал спрашивать элементарное «Как дела, хён?» Полное беспросветное одиночество покрывает тонким слоем пыли планы, оставленные на завтра. Только вот завтра никому и не нужно. И небо уже не такое синее. И ты не играешь важной роли. 23 мая устал я. Погрузившись в мысли, не замечаю гремящих ключей. Горько усмехаюсь. Ты снова вернулся. Открываешь дверь. Мы никогда не здороваемся. Ложишься напротив, нагло отбирая большую часть одеяла и смотришь на меня. Твои глаза блестят. Наверное от солнца. Точно. Неожиданно касаешься рукой моей шеи и целуешь. Целуешь донельзя сладко и медленно. Тяну тебя за рубашку, притягивая максимально близко. На твой голос необходимо ставить возрастное ограничение. Потому что твои стоны чертовски, блять, прекрасны. Расстегиваю твою рубашку, нежно целуя шею. Переворачиваю тебя на спину, нависая сверху. Температура комнаты поднимается с каждой секундой. Смотрю на алеющие следы, оставленные мною на молочной коже и довольно улыбаюсь. Резко хватаешь меня за волосы, притягивая за очередным поцелуем. Ты на вкус как "Dom Pérignon" и горький шоколад. Руками провожу по торсу, задевая чувствительные места. Я выучил тебя наизусть. Каждую родинку, россыпь мелких веснушек, которые вряд ли кто-либо замечал. Шрамы, раскинутые полосами вдоль запястий. Я потрачу вечность и готов еще одну. Сдавленно стонешь мне в губы, царапая мою спину. А я лишь наслаждаюсь твоими стонами и вздохами, когда наши языки соприкасаются. Моя рука опускается ниже. Расстегиваю ремень на твоих джинсах и касаюсь резинки боксёров, как вдруг слышу тихий всхлип. Мягко целую твои щёки и чувствую солоноватый привкус на губах. Ты кусаешь свою руку. Твои же попытки заглушить плач приводят меня в ступор. Я впервые в жизни не знаю что делать. Эти перепады настроения, как перепады температуры в нашей квартире под Рождество. Сажусь на край кровати и снимаю с тебя оставшуюся уличную одежду. Босыми ногами иду на кухню и, набрав стакан воды, прихожу обратно. — Все нормально... если хочешь, поговорим позже, — успокаиваю тебя и получаю в ответ еле заметный кивок. Решаю, что ты хочешь побыть один и беру вторую подушку. — Юнги, — меня касается твоя рука, — не оставляй меня. Нахожусь в небольшом шоке. Мы давно не называли друг друга по именам. Ложусь к тебе и обнимаю. Горячее дыхание в районе шеи все ещё мешает здраво мыслить. Ты целуешь в последний раз. Немного развязно, тягуче. Спустя пару часов мне удаётся уснуть. Днем меня встречает холодная постель. Лишь местами продавленная подушка рядом служит доказательством того, что все было по-настоящему. Тебя опять нет дома, но я не удивлён. Ведь ты всегда возвращаешься обратно. Но ты не вернулся.