Новогоднее чудо

— Ну, вот и все, Гилберт, ты свободен. Надеюсь, ты рад. Это же то, чего ты хотел. — Да, наконец-то. — Не жалеешь? — Смеешься? Ничуть. Я уже порядком устал от жизни с тобой. — Полагаю, звонить и приезжать в гости тоже не входит в твои планы. — Не надейся, я хочу полностью исключить тебя из своей жизни. Москва, 1989 год. Тем не менее, звонок все же раздается. Раздается в тот самый момент и день, когда его вовсе не ждали: 31 декабря 1991 года. Иван этот Новый год не отмечает по понятным причинам. В его квартире, в которую он спешно перебрался после того, как разъехались все республики, не кипит праздничная суета, не чувствуется запах вкусных блюд и свежей хвои, не слышатся голоса из телевизора и веселый смех. Зачем ждать так всеми воспеваемого "новогоднего чуда", когда все уже окончательно рухнуло неделю назад? Какое вообще чудо, когда в сердце окончательно закрепились боль и разочарование? Можно же спокойно лежать в темной комнате на кровати под теплым одеялом, бездумным прищуренным взором обводить еле видные трещины на потолке и слушать шум веселящейся молодежи на улице. Пусть веселятся, праздник же, Новый год. Вот только у него нет ни настроения, ни чуда, ни надежды. И СССР тоже больше нет. Звонков теперь уже просто Россия не ждет, тем неожиданнее для него телефонная трель. Он собирается ее стойко игнорировать (какого хрена вы лезете, просто оставьте меня, мать вашу, в покое), но для убитых за несколько месяцев нервов она кажется жутким адским раздражающим сверлом для мозга, и мужчина не выдерживает. Рука резко хватает трубку и подносит ее к уху. — Живой, — скорее утвердительно, чем вопросительно раздается из нее. Россия сразу узнает знакомый хриплый голос. — Не дождешься, — с горькой усмешкой отзывается он и не удерживается от "шпильки". — Помнится, кто-то мне однажды сказал, что звонков я могу не ждать. — Обстоятельства вынудили. Тебя же все кинули, того гляди, действительно помрешь, призрак коммунизма, проливая слезы один. Ну нет, не позволю тебе лишить меня недруга. С Новым годом, кстати. Брагинский впервые за долгое время тихо смеется. Похоже, новогоднее чудо — все же не миф. Оно белобрысое, с красновато-голубыми глазами и очень нахальное. Его личное чудо.

***

Громкий хлопок, пробка со свистом вылетает из бутылки, и девушки дружно взвизгивают, когда на пол проливается шипящая, подобно змее, белая пенная струя шампанского. Россия быстро зажимает горлышко и с самым невинным видом смотрит на сестер. — Ну, Ваня, полбутылки же разлил, — шутя отчитывает его Ольга. — Да ладно, там вылилось всего-то ничего, чуть-чуть, — в том же тоне спорит с ней Иван и смеется. — Давайте уже быстрее, сейчас начнется обращение президента, — торопит брата и сестру Наталья, гремя бокалами. Мужчина поверить не может, что все это происходит на самом деле. Наконец, он празднует в кругу своей семьи, с любимыми сестрами. Даже Ольга в честь праздника топнула на своего президента ногой и заявила, что не собирается спрашивать у него разрешения на встречу с братом. Тот, конечно, поворчал, но все же отпустил девушку. По приезду к России Украина и Беларусь развели масштабную деятельность, захватив и Ивана в помощники, так что, вскоре в его квартире царила идеальная чистота, в гостиной стояла, мерцая разноцветными огнями, нарядная елка, а стол ломился от огромного количества блюд. И вот, шампанское разлито по бокалам, отзвучала торжественная речь президента, куранты неумолимо отсчитывают удары, впуская на порог новый год, а вместе с ним и новые желания, надежды и мечты. — Ну, с Новым годом, родные мои. Слова, поздравления, улыбки любимых людей, звон бокалов. С улицы уже слышны громогласное "С Новым годом!" и взрывы запускаемых фейерверков. У России есть одно срочное дело. Традиция, которой он следует уже много лет. Один очень важный звонок. Иван оставляет сестер жевать салаты и смотреть праздничный концерт, а сам спешно хватает пачку сигарет, зажигалку и телефон и идет на балкон. На свежем воздухе холодно, морозец забирается под свитер, однако, Россия чувствует себя довольно нормально, и не в таком холоде бывал. Он с удовольствием дышит полной грудью. Привычным движением мужчина зажимает губами сигарету, щелчок зажигалки, и вот уже пар от дыхания перемешивается с дымом. Пальцы такими же привычными движениями набирают давно выученный наизусть номер (в телефонную книгу он не заносится специально, из принципа), но мелодия входящего звонка звучит раньше, чем Брагинский нажимает на кнопку "Вызов". Опередил. — С Новым годом, призрак коммунизма, — и вновь он слышит этот восхитительно-хриплый, насквозь прокуренный голос. — И тебя с Новым годом, пергидроль, — ухмыляется в трубку Россия, выдыхая новую порцию дыма. — Значит, год прошел, а ты еще не подох. — Не дождешься, — все это так напоминает их первый разговор в уже далеком 1991 году. Откуда же им знать, что Гилберт с интересом прислушивается всякий раз, стоит кому-то поблизости (или в телевизоре, или в интернете) заговорить о России, а Иван неизменно периодически достает из дальнего угла старый альбом с фотографиями. — Вы дома? — интересуется Россия, чтобы как-то развить разговор. — Да, встретили год в доме, теперь хочу вытащить брата на улицу. Он бурчит, но уже ищет куртку потеплее, — со стороны Пруссии слышится смешок. — Сейчас там творится полнейшее безумие. — Как раз в твоем стиле, — произносит Иван. Взгляд его поднят вверх на небо, где все еще расцветают яркие цветы фейерверков. Байльшмидт смеется. — Да, есть такое. Иван, знаешь, я... — Да? — замирает мужчина, сигарета в его руке тихонько тлеет. В трубке тишина. — Нет, ничего, — произносит Гилберт спустя несколько долгих для обоих секунд. — Мне пора. С Новым годом тебя еще раз. Да иду я, Запад, иду, не ворчи ты! — на экране высвечивается надпись "Вызов завершен". Брагинский шумно выдыхает. Два гордых идиота. Столько лет подряд звонить друг другу и обрывать разговор, не сказав самого главного. Их стена появилась задолго до Берлинской, она существовала между ними уже много десятков лет, и, что горше, оставалась нематериальной и более прочной, чем любая крепкая кладь. Но даже она может рухнуть однажды. — Вань, мы тебя уже заждались, пойдем, — тонкая аккуратная девичья ладонь ложится России на плечо. Беларусь удивительно преображается, когда улыбается. Иван не может не улыбнуться ей в ответ. — Уже иду, Наташ. Но в голове у него до сих пор звучит голос Байльшмидта. Пора уже искать выход из лабиринта, в котором они оба заблудились. Брагинский искренне надеется, что у них получится. Ведь однажды он уже убедился в том, что новогоднее чудо существует.