Чувство, которое словами можно выразить только по-родиански

      Сон приходит и уходит. Обрывочные видения, словно цветные лоскуты, похожи скорее на горячечный бред. Они цикличны, те или иные их элементы, которые забываются в ту же секунду, как она открывает глаза, повторяются раз за разом. Всё это заставляет метаться по узкой, жёсткой койке, сминая под собой грязно-серую простыню и такого же омерзительного цвета одеяло. Иногда бывает сложно отделить сон от реальности, настолько сильно первый просочился в бытие.       Она не может вспомнить, когда мутная пелена сна, наконец, рассеивается, что же именно она видела. Не может осознать, почему она каждый раз просыпается в холодном липком поту. Её всегда уложенные короткие волосы теперь спутаны, сальные колтуны, торчащие во все стороны, делают её похожей на потерянную, забитую тень, рыщущую по переулкам в поисках спайса.       Она запускает тонкие пальцы в чёрные пряди в отчаянной, нелепой попытке привести себя в порядок. Она больше не хочет, не может ложиться. Она знает, что вновь погрузится в липкий, тёплый бред, который продолжит сводить её с ума, вытягивая из неё те силы, которые ещё остались.       Иногда ей кажется, что нервное напряжение, которое аспидом опутало её, вызвано искусственно, возможно, даже медикаментозно. А может, её сводит с ума этот тяжёлый, монотонный, невыносимо плаксивый стук капель.       Кап-кап.       Где-то текут трубы. Они текут всё время, что она находится здесь. Она даже пыталась сказать об этом кому-то, но реакцией на её заявление стала лишь презрительная ухмылка. Впрочем, в нынешнем её состоянии она вряд ли могла бы вызвать что-то большее.       Кап-кап.       Где-то глубоко внутри она даже понимала, насколько абсурдны и неуместны её жалобы о текущих трубах в сложившейся ситуации. Её стенания о капающей воде напоминали поведение какой-нибудь дряхлеющей уроженки благородного дома, в годы юности имевшей какую-то власть над окружающими, а теперь оставшуюся ни с чем, но всё ещё в силу привычки отдающей приказы фантомам, витающим вокруг неё. Кап-кап.       Вдруг она резко распахивает глаза, почувствовав, как голова, которую она подпирала рукой, упала на грудь. Она засыпает. А каждая секунда, которую она проводит в забытьи, она проводит один на один с мутным галлюциногенным безумием, цепко впившимся в неё всеми мириадами своих лап.       Она встаёт на ноги. Тяжёлые ботинки, в которых она вынуждена ходить, невероятно велики, поэтому шаг её – шаркающий, неуклюжий – добавляет лишний штришок к её образу разбитой, разрушенной, растоптанной городской сумасшедшей, всеобщего посмешища.       Она начинает мерять шагами пространство. Тяжёлые шаги разносятся в ночной тиши гулким эхом, окрашивая окружающую действительность в знакомые тона: ритмичный строевой шаг вырывает из памяти знакомые картины.       Алые штандарты развеваются, выхваченные из сгущающихся сумерек пронзительно-яркими лучами прожекторов.       Она стоит за высокой трибуной. Перед ней лежат листы бумаги, на которых рукой – её рукой – выведен текст речи. Мало кто пишет от руки сегодня, но что-то неосязаемое завораживает её в этом.       Из толпы на неё смотрят десятки пар знакомых глаз. Они ждут от неё чего-то. Чего-то особенного. Чего-то выдающегося.       Они заворожены ею.       Она встаёт у запачканного мутного зеркала.       На неё смотрит безжизненная маска. Холодные голубые глаза, которые когда-то искрились жизнью, поблекли. Лицо побелело, осунулось, напоминая теперь похоронную маску. Её всегда уложенные чёрные волосы – взъерошены. Они отросли за проведённое тут время, поэтому безобразно пушатся во все стороны, раздражая её до скрипа в зубах своей асимметричностью. К тому же, на чёрном теперь видны серебристые проблески, словно редкие лучи солнца, пляшущие на неровном льду в предрассветную пору. Губы растрескались, добавляя наравне с иссиня-чёрными кругами под глазами финальный штришок к её печальному образу.       Образу женщины в тюремной робе светло-коричневого цвета с идентификационным номером на правом плече.       Женщины, стоящей посреди камеры, единственным источником света в которой сейчас является тусклый свет ухмыляющейся луны.       Женщины, каждую ночь мечущейся по узкой, жёсткой койке, сминая под собой грязно-серую простыню и такого же омерзительного цвета одеяло.       Женщины, отчаянно пытающейся расправить плечи, придать позе хотя бы какой-то намёк на статность, гордость.       Женщины, которая проведёт несколько предрассветных часов, слоняясь по этой клетке в сомнамбулическом трансе.       Они приходят вдвоём, как и всегда. Как и всегда, они облачены в форму бежевого цвета, явно призванную вызывать в памяти образ королевской стражи Альдераана. На синих шлемах запечатлены фениксы, возрождающиеся из пепла. В руках они держат Бо-винтовки. Небольшие пурпурные накидки колышутся в такт движениям. Один из них встаёт на караул по правую сторону от двери, второй открывает её ключом-картой и гаркает: «Олим, на выход!»       Она стоит спиной к входу. Ей не надо видеть их, чтобы знать, как они выглядят. Один из них – мужчина лет сорока с густой, аккуратно подстриженной бородой. У него широкое лицо с выдающимися надбровными дугами, мощными скулами и широким носом. У него небольшие серые глаза, которые причудливо сверкают в предрассветной мгле, когда просыпающееся солнце плещется в них. Второй гвардеец – молодой парень с золотистыми кудрями, горящими ретивым задором зелёными глазами, тонкими аристократичными губами и прямым изящным носом, какие принято называть корусантскими.       Она разворачивается на каблуках и, выйдя из камеры, протягивает руки, позволяя надеть на неё наручники. Она уже давно воспринимает эти утренние этапирования как часть своего рода ритуала, поэтому лицо её не выражает ничего, кроме холодной апатии.       Они проходят по бесчисленным коридорам, виляющим причудливым лабиринтом по внутреннему пространству этого гигантского здания. Они проходят первый блокпост, затем второй, затем привычная поездка на турболифте, занимающая минуту и двадцать четыре секунды. Третий блокпост, проверка отпечатков, сетчатки. Затем в стороны расходятся с характерным шипением массивные двери, позволяя солнцу, взывающему к свету пасторальные виды Чандрилы, ослепить на несколько коротких мгновений. В эти моменты она обычно и подмечает, как причудливо играет звезда в глазах одного из двух её конвоиров.       Она продолжает шагать, затем позволяя усадить себя в сидение массивного транспорта. Её наручники цепляются к сиденью таким образом, чтобы максимально сковать её движения. Она, впрочем, на протяжении всего пути сидит, не шевелясь, безразлично созерцая зелёные холмы, раскинувшиеся на многие мили. От этих просторов её отделяет запотевшее, исцарапанное стекло иллюминатора.       Затем мотор затихает, ей позволяют выйти. Двое конвоиров вновь, точно тени, следуют за ней, не говоря ни слова. Она проходит первый блокпост, второй, а затем оказывается внутри.       Большая просторная зала. Напротив входа на возвышении стоят три массивные трибуны, справа и слева от них располагаются ряды сидений, каскадом спускающиеся вниз. По центру расположен внушительных размеров голо-проектор. Внутри, несмотря на ранний час, уже не протолкнуться. Пёстрая толпа. Люди, забраки, тви’леки, иши-тибы, куаррены, родианцы, салластанцы, дурросы, мириалане – словом, здесь собрались, кажется, создания из каждого, даже самого удалённого уголка галактики. Все они занимают свои места на сидениях для «зрителей». Они о чём-то громогласно переговариваются, шумя, галдя, стараясь перекричать друг друга.       Её проводят мимо них, мимо будки, внутри которой находится протокольный дроид-синхронист, мимо небольшой платформы, на которой стояла бригада репортёров «Королевы ядра», освещавшей процесс с самого его начала. Она проходит на скамью подсудимых, где кроме неё сидят ещё восемь человек.       Первым сидит Алтон Кастл, бывший министр пропаганды. Его некогда пышные русые волосы заметно поредели, лицо было исполосано, словно бороздами, морщинами. Несмотря на это, он всё равно – как и в пору его бытности журналистом – производил весьма благоприятное впечатление. Его улыбка была всё так же неотразима, а спокойная, выдержанная манера речи делала из него прекрасного собеседника. Он даже сейчас держался свободно и непринуждённо, точно на светском рауте, спокойно болтая о какой-то безделице с Дэлиан Морс. Если на скамье подсудимых кто-то и выглядел хуже, чем она сама, то это точно была Морс. Годы, проведённые в спайсовой эйфории, не могли пройти бесследно. Больше всего в ней поражали пустые глаза, которые сверкали маслянистым блеском. Говорила бывший мофф Рилота с трудом, проглатывая половину звуков. За ней сидел престарелый адмирал Раон Сизмар, командовавший пятым флотом. Он, в отличие от других подсудимых, сидел не в тюремной робе, а в своём адмиральском мундире, которой буквально скрипел от чистоты, словно адмирал собирался на парад. Наверняка приложили руку его адвокаты. Что уж говорить, даже здесь, в Новой Республике – этом оплоте демократии и справедливости – можно было добиться чего угодно, стоило лишь знать нужных людей.       Моффы Кеон и Горгон – те самые, которых прямо из-под носа у Слоан выкрали агенты Новой Республики, сидели рядом. Кеон созерцал потолок Дворца правосудия, а Горгон нервно выкручивал пальцы, что-то беззвучно приговаривая про себя. Следом за ними сидела министр – точнее, бывший министр – Сирион Аэрлэс. Казалось бы, министр сельского хозяйства не особо вписывается в эту компанию «военных преступников». Только вот обвинители Новой Республики, получив доступ к архивам на Корусанте, быстро смогли отыскать имя человека, причастного к организации и функционированию системы имперских исправительных лагерей.       Следом сидели генерал Асэк Шэла и профессор Ниард Лэтелрин. Оба были причастны к конструированию Второй боевой станции. Конечно, ни генерал, ни профессор не являлись главами проекта. Просто Новой Республике нужно было найти тех, на кого можно было бы свалить вину. Ведь никого из действительных «преступников» не осталось в живых.       Ни Палпатин, ни Вейдер, ни Таркин, ни Кренник, ни Рекс не пережили мятежа. Так что ни главу Империи, ни его правую руку, ни одного из приближённых к императору за их «прегрешения» они осудить не смогут. Амедда же, сдавшись на милость победителей, точно трусливая гизка, смог избежать наказания. Даже более того – он стал главой, пусть и номинальной, правительства Корусанта.       И теперь этим вчерашним повстанцам нужна кукла для битья, которую они смогут показать публике. Им нужно было найти виноватых. Тех, кого они, разрушившие всё, что было создано таким трудом, смогут обвинить в хаосе и беспорядке, которые охватят галактику. Точнее, уже охватили. Всё, что было построено таким трудом, теперь находится в руках пиратов, контрабандистов, картелей.       Да, во времена Империи Чёрное солнце тоже имело свой кусок хлеба, но этих кровососов держали в узде. Они, как послушная ануба, знали, что можно, а что нельзя делать. А теперь бывшая верная гончая, лишившись хозяина, вырвалась на свободу. И пока эти поборники справедливости зачитывают том за томом дела, тот дом, который они строили для всех жителей бескрайней галактики, рушится, изъеденный гнидами.       Но Тиан‘ши Олим уже давно перестала испытывать злость, обиду. Первые несколько месяцев, которые она провела в заключении, она металась по камере, словно загнанная нексу, пытающаяся вырваться на волю. Она однажды даже буквально кинулась на одного из охранников, пытаясь расцарапать ему лицо.       Но это было давно.       Насколько давно, она не могла сказать. Она с трудом понимала даже, какое сейчас время года – сезоны на Чандриле, отличавшейся на удивление мягким климатом, не носили столь явных различий, как на некоторых других мирах.       Она перестала следить за течением времени сразу после своего заключения под стражу. Или это было спустя полгода? Год? Она не могла даже сказать, случилось ли это до или после битвы за Джакку. Впрочем, Олим это мало интересовало. Сам концепт времени теперь виделся ей по-другому. Время из стройного линейного процесса превратилось в хаотичный тягучий водоворот, воронку в мутной болотной воде. Дни, ночи, недели, месяцы, сезоны сливались воедино, переплетались, спутывались, образуя причудливый пучок, имевший аморфную, ползущую форму. Нескончаемые ночные бдения, сомнамбулические плутания по замкнутому пространству камеры, заседания трибунала, где на неё извергали бесконечные потоки хулы.       В голове её, словно назойливое насекомое, витает мысль. Мысль эта не покидает её уже давно, гудя, словно запускающийся двигатель. Ей кажется, что тот бесконечный водоворот, в который её затягивает – точнее чувство, которое она при этом испытывает – можно описать. Чувство это, если облечь его в словесную форму, станет осязаемым и понятным. Но вот только то слово, которое она ищет, всё время ускользает из рук. Просачивается сквозь пальцы, точно вода.       Из транса, в который она, сама того не заметив, впала, вырвало её собственное имя. - … заместительница директора имперской службы безопасности, Тиан‘ши Олим.       Она с неким недоумением, словно только что проснувшись, оглядела зал. Затем взгляд её упал на её собственные ногти, которые она успела сгрызть, блуждая по витиеватым изгибам собственного разума.       Заместительница директора ИСБ.       Её кристально-белый мундир выглядел особо завораживающе на фоне чёрного неба. Она не смотрит в свои записи, потому что помнит речь наизусть. Её правая рука сжата в кулак. Она держит её у груди. Левой же она отчаянно жестикулирует, чуть раскачиваясь взад-вперёд на носках, вводя себя в состояние экзальтированного транса. Слетающие с её уст слова – не просто слова. Это песнь, боевой клич, луч бластера, рвущий в клочья ночную тишину. Из толпы на неё смотрят десятки, сотни знакомых глаз. Они ждут от неё чего-то.       Они заворожены ею.       Она встаёт на ноги и покорно проходит – вновь в сопровождении своих неизменных конвоиров – за высокую трибуну. Напротив неё, заложив руки за спину, расхаживает обвинитель от Рилота. Небольшого роста тви’лек с холодной бледно-голубой кожей, маленькими, юркими глазами и рядами острых крохотных клыков.       Он меряет шагами пространство зала. Его шаг – единственный звук, нарушающий повисшую тишину. Наконец, он останавливается возле трибуны, закинув голову, словно глядя на какую-то незримую сущность, парящую под потолком. Когда он заговорил – его голос полился из динамиков – Олим невольно вздрогнула, словно от порыва ледяного ветра. - Позвольте, - синекожий тви’лек всё так же смотрит в потолок, - мне начать издалека. Я родился на северном полушарии Рилота, близ Плачущего каньона; те, кто хоть раз бывали на планете, прекрасно представляют себе эту местность: бесконечные, тянущиеся до самого горизонта поля, на которых от зари до зари трудятся согбенные крестьяне. Я и сам рос на небольшом господарстве, - обвинитель замолчал на несколько мгновений, поднеся худощавый палец к узким бледно-голубым губам, - у меня была большая семья: трое братьев, две сестры. Не могу сказать, что детство моё было сплошь пасторальной картинкой. Бывали годы, когда мы еле-еле сводили концы с концами. Но мы довольствовались тем, что у нас было, мы никогда не сетовали на судьбу.       Обвинитель от Рилота замолчал. Олим не видела его лица – инородец стоял спиной к трибуне, за которой расположилась заместительница директора ИСБ – но она видела лица публики, собравшейся во дворце правосудия. Каждая пара ли, тройка ли глаз неотрывно наблюдала за тви’леком. В зале повисал абсолютная тишина: всё внимание было приковано к этой худой фигуре, облачённой в длинную тёмно-синюю робу, расшитую серебряными нитями. - Когда мне было двенадцать, семья приняла решение отправить меня на учёбу на Корусант. Кредиты для этой цели собирал весь клан, потому что только вскладчину мои родственники могли позволить себе отправить одного единственного двенадцатилетнего мальчугана на учёбу. С тех пор – а было это тридцать четыре стандартных года назад, - Олим заметила, как лицо Сизмара перекосило в гримасе отвращения, ведь его, как и многих других лоялистов, буквально корёжило от использования республиканским отребьем этого «стандартное» вместо классического корусантского, - я лишь единожды побывал на Рилоте. И случилось это пять месяцев назад. Я не видел моего мира ни после Клонических войн, ни во время имперской оккупации.       Неожиданно что-то вспыхнуло, точно пламя в ночи, внутри Олим.       Оккупации? Так теперь они называют их правление на Рилоте? Тиан‘ши, будь у неё хоть капля сил, была бы попросту взбешена этой чудовищной ложью. Этот подлец, который не знает, каких усилий им стоило восстановить планету после бойни, которую там устроили конфедераты, говорит об оккупации? И оккупации не просто какой-то абстрактной планеты, но Рилота. Рилота, за реализацией проектов по восстановлению и модернизации которого следил лично император. Рилота, который усилиями всей Империи превращался в передовую планету? Это так тви’леки хотят их отблагодарить? Называя их оккупантами? Прячась по лесам и норам, нападая, трусливо и подло, из засады на штурмовиков, поддерживавших порядок на обескровленной клоническими войнами планете? Олим говорила – притом много раз – что эти вшивые инородцы – просто безмозглые дикари, не способные понять весь масштаб цивилизаторской миссии Империи. С ними обращались слишком мягко. Не будь император столь снисходителен, Олим бы лично проследила за тем, чтобы Рилот сравняли с землёй, не оставили камня на камне от этого рассадника повстанческой чумы.       Но все эти мысли, молнией пронёсшиеся у неё в голове, не смогли даже задеть её. Ей даже показалось, что этот поток мыслей принадлежал кому-то ещё, какому-то другому человеку. Вся эта гневная тирада, обличающая врагов сгнившей, рухнувшей империи, ошмётки которой всё ещё были разбросаны по галактике, была для неё – Тиан‘ши Олим, облачённой в грязно-серую тюремную робу военной преступницы, стоявшей за высокой трибуной – лишь пустым звуком, лишь далёким эхом чего-то забытого. Эхом чего-то, что для другой Тиан‘ши Олим – Тиан‘ши Олим, облачённой в кристально-белый мундир заместительницы директора ИСБ – было дорого.       Но вместе со старой империей в лету канула и старая Олим, а за трибуной стояла Олим новая, безразлично взиравшая на невысокого синекожего обвинителя. - Я побывал там, - тви’лек всё так же стоит спиной к Олим, - собирая свидетельства того… На какое-то время тяжёлая, удушающая тишина, словно камень на шее тянущая ко дну, покрыла, точно саваном, всё пространство вокруг. Она видела, как публика смущённо отводит взгляд от фигуры обвинителя.       Когда тви’лек вновь заговорил, голос его чуть хрипел: - Свидетельства того, что было сделано с моим домом, которого я лишился. – И вновь зал погрузился в тишину. Густую. Гнетущую. – Процесс этот открылся следующими словами: злодеяния, которые долженствуют быть осуждены и покараны здесь, были настолько продуманными, настолько зловещими и настолько опустошительными по своей натуре, что цивилизованная вселенная не может позволить себе проигнорировать их, ведь повторного их свершения она не переживёт. И это действительно так. Мой мир не выжил бы, начнись на нём ещё одна такая оккупация.       Многие, - после ещё одной долгой паузы продолжил обвинитель, - не пережили и этой. Но мы собрались здесь не для того, чтобы мстить. Мы здесь для того, чтобы понять, что движило этими, - короткая пауза, - людьми. Как и почему они совершали то, что совершали?       Наконец, впервые, кажется, с тех пор, как она встала за трибуну, он обернулся к ней, отчего его длинная туника зашуршала по мраморному полу. Он смотрит ей прямо в глаза: холодная, обжигающе холодная ненависть его бледно-голубых глаз пронзает её. Но это не всё. Он глядит на неё испытующе, он хочет увидеть в ней ещё что-то. Страх? Презрение? Ненависть?       Растрескавшиеся губы расплылись в усталой ухмылке. В её карих глазах он обнаружит лишь пустоту. Зияющую, всепоглощающую пустоту.