Nataraja

      Утром Ульвбьерна разбудил разговор между отцом и матерью, тихий, но тревожный одновременно. Мальчик прислушался и похолодел от услышанного. — Хельга, я не знаю, что теперь будет. Наше положение шатко. Все решится сегодня на тинге, сразу после похорон конунга. Будет выбран новый конунг, и молись Всеотцу, чтобы им стал я.       Ульвбьерн подскочил на кровати и выбежал к родителям. Хельга стояла, покорно склонив голову на грудь, а Хальвдан говорил с ней, бледный и очень серьезный. — Отец! Мама... Что случилось? — Уле потер глаза. — Конунг скоропостижно умер. Кумле принес весть. Торвальд и Бъярки везут его тело на Ут-Рёст. — Мой дед... — нахмурился мальчик. — Как же так? — Сказали, сердце. Ничего, малыш, справимся, — отец неуверенно потрепал его по голове, и Ульвбьерн нахмурился еще сильнее. Предчувствие чего-то нехорошего противным сверчком закралось в душу. — Отец? — робко позвал он. — Верь мне. Все будет хорошо. Я вас не оставлю.       Шершавая ладонь Хальвдана, покоившаяся на растрепанной голове Ульвбьерна, скользнула по его щеке, отец отвернулся, уходя, и следующим мгновением Хельга прижала к себе сына, дрожа всем телом. Мальчишка хмуро посмотрел на нее, но она повторила слова отца «все будет хорошо» побледневшими губами. Ульвбьерн понял, что все очень плохо.        В середине дня прибыл большой драккар. Жители Ут-Рёста, среди которых были Хальвдан и Пер, встречали его. Ульвбьерн, который по велению отца скрылся с матерью в пещере, слышал разговоры валларов между собой. Ему было невдомек, почему отец не разрешил им присутствовать при прибытии драккара с телом деда, но мало-помалу начинал понимать. — Мы похоронили его у берегов Адельсё. Сняли шкуру, как того требует традиция, сколотили лодку и, в шкуре его отца Хлодвига отпустили в море, — говорил незнакомый хрипловатый голос. — Бъярки, но почему вы не привезли тело на Ут-Рёст? — вопрошал Хальвдан. — Он начал портиться. Извини, малец, — возразил ему хриплый голос. — Но шкура его в целости, можешь владеть. — Да, спасибо, Бъярки. Тинг сегодня вечером? — Сделаем сегодня, чего тянуть. Я созвал всех ярлов, всех морских баронов. Выберем конунга поскорее. Ты ведь готов стать конунгом? — Ох, Бъярки, готов, не готов, а придется, — натянуто засмеялся Хальвдан. — Я ведь теперь отец, и... — Посмотрим. Это последнее слово того, кого Хальвдан называл Бъярки, было сказано очень жестким тоном. Хельга вздрогнула.        Еще спустя несколько часов воды Ут-Рёста закипели от прибывших драккаров. Каких там только не было! И большие, и поменьше, и с девами на носах, и с резными зверями, а на парусах разные флаги, и они все прибывали и прибывали на большой совет, заполняя всю пещерную бухту под островом. Валлары сходили, обнимались и выражали друг другу соболезнования.       Тинг, как и обещал Бъярки, состоялся тем же вечером в большом зале. Один из молодых валларов заглянул к Хельге и сыну и препроводил их на сбор племени. Никогда еще Ульвбьерн не видел таких важных и грозных людей. Все, как описывал ему когда-то Каспар. Настоящие морские бароны восседали за столами, сдвинутыми полукругом. Длинные бороды, заплетенные косами волосы, на шеях — золотые цепи, на пальцах — перстни с каменьями, в мочках ушей — сверкающие серьги, у кого кольцами, у кого, опять же, украшенные крупными драгоценными вставками. Уле немало удивился, углядев в ухе у отца приметную серьгу с бриллиантом, которую они с Каспаром таким трудом вызволяли из ломбарда, и понял, что Хельга вернула ее законному владельцу. Кроме того, на шее Хальвдана Ульвбьерн увидел массивную золотую цепь, на которой был подвешен роскошный, синий, как морская глубь, драгоценный камень в обрамлении трех расходящихся клинков. Лица у ярлов были строгими, румяными, некоторые носили на себе следы битв. Тот, кого называли Бъярки, глядел одним только глазом. И все они были со шкурами! Светлый мех мягко стекал по их плечам, на ком-то шкура была потемнее, на ком-то совсем светлая, а у иных рыжеватая. Шкуры обнимали плечи валларов и спереди крепились крупными драгоценными пряжками. И главы родов галдели, размахивая руками, как морские птицы, приводя доводы о том, кому надлежит быть конунгом. При этом Уле заметил также, что старейшины разместились к центру полукруга, а женщины и молодые валлары с краев. Они были одеты просто и слушали старших молча. Так, его дядя Пер в темной льняной рубахе но с такой же точно серьгой, как у старшего брата, только вдетой в другое ухо, сидел мрачнее тучи и все сжимал руки, переплетая пальцы. Он осторожно подхватил под локоток Хельгу, которая было хотела приблизиться к Хальвдану и знаком велел ей и Ульвбьерну сесть рядом с ним. Та безропотно повиновалась. Старейшины, каждый, украдкой, окинули ее осуждающим взглядом, точно так же, как иные рыбацкие жены смотрели на нее в родной деревне.       Но тинг продолжался. Как понял Ульвбьерн, на должность конунга объявлялись три кандидатуры — Хальвдан Соррен, Хийси Скалагрейн и Бъярки Свиппдаг. Последний орал громче всех, предлагая себя в качестве предводителя валларов. — Посудите сами, братья, — хрипло горланил он. — Я немолод, опытен, за моими плечами сотни славных походов обру́ч с Хааконом, я знаю, как вести вас, и вы многократно подчинялись мне. Я — отец трех славных сыновей, продолжателей рода Свиппдаг. Хальвдан, сын Хаакона, и он прекрасный валлар, но не боец, а Хийси, вы сами знаете про Хийси. — Что? Что знаете-то? Ты, олух, циклоп! — взвился с места крупный моложавый ярл с веселыми голубыми глазами. — Вспыльчив ты, Хийси! Громко говоришь, а дела сделать не смог, когда надо! — осадил его Бъярки. — Что за конунг, который свой корабль не отбил! — Мой... — Хийси было хотел возразить одноглазому, но осекся и с досадливым ворчанием сел обратно за стол. Видно, в прошлом он совершил неблаговидный поступок, вину за который ощущал до сих пор. — Я же ни одного боя не проиграл, — хвастливо продолжал Бъярки. — Все вы знаете, я и в войну канонерских лодок помогал шведам опустить датчан, и пиратам бербер показывал, чего они стоят, и преумножал наши богатства у испанских берегов. Племя может доверять мне. — Ты у испанских берегов разбоем занимался! — фыркнул Хийси. Ульвбьерн заметил, как маленький Аксель Скалагрейн, его недавний противник, похожий на своего отца, как его уменьшенная копия, прыснул в ладонь. Одноглазый хвастун заткнулся и уставился на Скалагрейна-старшего. — Я занимался возвращением былой славы берсерков! — язвительно пояснил он. — А ты, мореход, как уплыл из родного дома в шестнадцать, так и явился, поджав куцый хвост, в сорок шесть. Даже интереса не проявлял к своему племени, пока конунг тебя не поймал! А я все время был с ним, с Хааконом одесную его. — Я на чужое-то место не претендую! — отбрехивался Хийси. — Мне и на своем неплохо живется. Да только не один ты был с Хааконом. Вон, Хальвдан-то и умом, и ростом вышел, чем не конунг, а, Хальвдан? Неужто отец тебе не доверял все свои дела во всех землях? Хальвдан поднял белобрысую голову. Во взгляде его читалась мучительная неуверенность. — Да, так, — буркнул он. — Не его ли шкуру ты носишь на плечах? — Его, — все так же нехотя выдавил из себя Хальвдан, не привыкший к соприкосновению спины с влажной, еще непросохшей кожей своего родителя. — Так что ж ты сидишь, как юнец и молчишь-то? Тут решается вопрос о твоем будущем и будущем народа нашего! — воскликнул Хийси, разведя руками. — Скажи чего? — Я... Я оставляю решение о своем ранге воле старейшин. Ульвбьерн почувствовал, как рядом сжалась мать, а Хийси Скалагрейн окинул Соррена презрительным взглядом и сел. Одноглазый Бъярки победно оскалил пасть. Пер пуще прежнего сжал кулаки и покачал головой.        Вскоре после этого, общим голосованием ярлы выбрали себе предводителя, Бъярки Свиппдага. Следующий же вопрос на тинге, который поднял новый конунг, был посвящен памяти предков валларов и чистоте их нации. То, что он говорил, Ульвбьерн едва понимал, однако, речь определенным образом касалась их с Хельгой. — Валлары испокон веков гордились чистотой родов, — вещал Свиппдаг. — Свиппдаги могут перечислить всех своих праотцов и праматерей до десятого колена. То же можно сказать о Скалагрейнах, Хескульдах, Тьедвальдах... Сорренах, — он многозначительно посмотрел на Хальвдана. — Память и честь наших родов всегда считалась превыше нашей собственной, а чистота кровей — превыше наших интересов. Так ведь, братья? Не за чистоту ли нашу в свое время радел покойный Хаакон, и посмотрите, какие сыновья у него выросли! Настоящие валлары, цвет нации. Племя одобрительно загалдело. — Все так, Бъярки, все так! Память родов превыше всего! Одноглазый удовлетворенно кивнул. — Я, как избранный конунг, должен являть милосердие ко всем собратьям по племени, чем я и собираюсь заняться. Нам нужны чистые дети, рожденные валларами от валларов. Хаакон согласился бы со мной. Я допускаю наше давнее родство с хавлами, — он совершил неглубокий поклон в сторону обомлевшей Хельги, — чья чистая кровь не разбавляет, а только лишь приумножает нашу собственную силу. Гуллброты — «золото несущие», так мы зовем их. И кормилец наших земель, Эдал Тьедвальд, тому пример! Однако, ни кровь улфхаров, ни махсала, ни лис, ни, тем более, рода человеческого, фу, пакость какая! — не является допустимой. Вы согласны, ярлы? — Правильно говоришь, Бъярки! Мы свою чистоту не потеряем! Ульвбьерн смотрел и видел, как меняется в лице Хальвдан, как сереют его щеки, как сжимается широкая челюсть. — Эй, Хальвдан! Покажи, кого ты привел на тинг! — был приказ. Ярл Соррен дернулся, вздохнул и сказал: — Женщина, встань. Хельга поднялась с места. Встревоженно, как загнанный олень, оглядела собравшихся своими большими карими глазами и встретила на себе твердый и спокойный, совсем не детский взгляд голубых глаз сына. Ульвбьерн встал и потянул мать за рукав. — Все хорошо ведь, мама? — негромко, но так, чтобы всем было слышно, сказал он. — Отец защитит нас, как и обещал? Вопрос, хоть и звучал в третьем лице, был задан напрямую Хальвдану. Тот словно кол проглотил. Пер хрустнул костяшками кулаков от злости. Бъярки не ожидал такой наглости от десятилетнего ребенка. — А ты смелый, — захохотал он. — Подойди ко мне. Ульвбьерн без тени колебания подошел к конунгу.        Тот неожиданно грубо схватил его и повертел в стальных руках, как куклу, оттянул до боли кожу на загривке, заглянул в рот, надавив на челюсть. На подобную грубость следовало бы ответить хорошей оплеухой, но, поскольку перед ним был не портовый парень Чесночок, а сам конунг валларов, Ульвбьерн решил сдержаться. — Это не валлар, — гадко усмехнулся Бъярки. — Эй, Хальвдан, ты ведь сразу понял, что это не валлар, так зачем было приводить на тинг кашрука третьекровного? А ты, милая, с кем спала еще кроме Хальвдана в день зачатия этого ребенка? Надеюсь, с законным мужем? Рода людского? В нем намешано непойми какого семени — видите, братья? Не валлар он — грендель, кашрук, химера!        Все произошло в одну секунду. Хельга мягко осела на пол, теряя сознание от этого чудовищного оскорбления. Уле, видя это, со всей дури вцепился зубами в руку конунга, тот вывернулся и, схватив его той же рукой за лицо, отшвырнул что есть силы к стене, так, что у мальчишки искры из глаз полетели. Пер Соррен вскочил с места и с криком «Убью!» ринулся на выручку племяннику, за ним бросились три старейшины во главе с Хийси Скалагрейном дабы скрутить его прежде, чем он успел бы натворить дел, зал зашевелился, многие вскочили с мест. Во всем этом представлении наблюдался лишь один статичный объект: бледный и застывший, как Лотов соляной столп, ярл Хальвдан. Он так и не двинулся с места. Трое ярлов скрутили Пера и прижали его к полу залы. Бъярки осмотрел свою руку. — Хвала Одину, до крови не прокусил, поганое отродье. А то, не оберись греха, одарить его обращением еще не хватало, — он шутливо рассмеялся. — Сам-то он зверем не станет, не жди, Хальвдан. Полуродный, хуже обращенца. Пер с пола зарычал, силясь из-под навалившихся на него старейшин, взглянуть конунгу в глаза. Хийси с укором воскликнул: — Хорошо начинаешь, Бъярки! — Я соблюдаю законы племени, — холодно бросил ему Свиппдаг. Ульвбьерн без движения лежал на полу. Конунг подошел к нему и, схватив за голову, поднял над землей. — Каков гаденыш, — он еще раз рассмотрел бесчувственное тельце мальчишки. — Смелый. Сильный. Каким бы валларом стал, кабы не подпортило его чужое семя. А, Хальвдан? Ты ведь знал, что он грендель, зачем было тащить его сюда? — Бъярки... Конунг... Он — мой сын... отпусти его, прошу, — еле слышно пробормотал Хальвдан Соррен. — По законам племени, любой грендель, очутившийся на Ут-Рёсте, должен быть убит. Всем это известно! Тебе, Хальвдан, это известно! И тебе, Пер, это известно! — одноглазый предводитель валларов разбушевался не на шутку. — На что вы рассчитывали, представляя мне третьекровного ребенка? Он бы бушевал и дальше, но тут Хельга, пошатываясь, поднялась и упала к ногам конунга. — Пощадите нас, конунг, прошу вас, — зарыдала она и ухватилась за край пушистой шкуры Бъярки. — Позвольте нам с сыном уйти и никогда не появляться здесь. — Бъярки, прояви милосердие, она — хавл, — вставил слово Хийси, все еще наседавший на злобно ворчащего Пера. Конунг захохотал и весело посмотрел на Хельгу. — Женщина, по праву твоего рождения я не могу запретить тебе остаться у меня в племени. Но избавься от выродка. — При этих словах Хельгу затрясло от ужаса. — Вообще, мой тебе совет, избавься от него в любом случае. Кашрук не принесет счастья. Это отребье следует гнать от себя подальше, даже если ты сама же его и прижила. В ответ на это бедная женщина зарыдала пуще прежнего, закрыла лицо руками и помотала головой из стороны в сторону, отказывая Бъярки в его чудовищном предложении. — Будь по-твоему. Я милосердный конунг, Хийси, и отпущу их, — он посмотрел на Скалагрейна. — Пер, тебе следует помнить, кто твоя семья, а кто чужие! — он наклонился к самому лицу Соррена-младшего, который теперь не издавал ни звука, но смотрел на него, как на лютого врага. — Ты еще очень молод и, заматерев, поймешь мою правду! А если не поймешь, будешь изгнан из племени и зачахнешь в одиночестве. — Бъярки, довольно уже, — рыкнул на него Хийси Скалагрейн, незаметным движением поглаживая Пера по загривку. — Воля конунга будет исполнена. Не наживай врагов. И с этими словами он кивнул ярлам, чтобы они отпустили Пера. Тот, помятый и суровый, встал и пошел к выходу из залы, попутно бросив испепеляющий взгляд на старшего брата. — Хийси, ты привык указывать Хаакону, ведь вас связывала давняя дружба, — отозвался на это Бъярки Свиппдаг. — И я на первый раз прощаю тебе дерзость. Но это первый и единственный раз, иначе можно и хеймнаром¹ стать! Кажется, один из твоих предков, Магнус Эрлингссон, заделал твою прабабушку без помощи рук и ног? Хийси понял, что с этим конунгом Ут-Рёст не останется прежним. Он, ничего не говоря, подошел к рыдающей Хельге, сжимавшей в своих объятиях Ульвбьерна, взял мальчишку на руки, обнял женщину и удалился с ними из зала. Чуть помедлив, Хальвдан вышел из ступора, сорвался с места и выбежал вслед за ними. — Хийси! — он окликнул Скалагрейна в тоннеле, освещенном факелами. Матерый валлар резко развернулся. — Не приближайся к ним, щенок! — со всей яростью и презрением рявкнул он на ярла Соррена. Хальвдан прижался к шероховатой стене пещеры. — Хийси, я... Я не знал, что мне делать, я... — А что тут знать-то? Что тут знать-то? Тьфу, падаль! Хорошо, Хаакон тебя не видит! И с этими словами, он продолжил путь к драккарам. Хальвдан остался стоять, свесив голову, погруженный в свои мысли. Внезапно, из темноты, чья-то сильная рука схватила его за плечо, и в бледном, угрюмом лице нападающего Хальвдан узнал родного брата. Обычно неразговорчивый Пер, кипя праведным гневом, поджидал его здесь для выяснения отношений. — Ты что, совсем одурел?! — хрипло прорычал Пер. — Ты же говорил, что они твоя семья! Почему сидел, как истукан, пока унижали их? — Я боялся, что он убьет их. Пер от души хлопнул себя по лицу. — Кто убьет? Бъярки? Да ты же дюже его и выше на полголовы! Ты мог стать конунгом! Хальвдан! — Я не уверен... — Ох! И то мой брат! В шкуре моего отца! — Знаешь что? Забирай ее к троллям, эту шкуру! Катитесь вы все! — с остервенением зарычал Хальвдан и, сорвав с себя золотистый мех, швырнул его на чернявую голову младшего. — Дудки! — огрызнулся тот. — Тебе пожаловали, тебе и носить! — И, скатав шкуру в комок, он ответным броском отправил ее в голову брата.       Два валлара с яростной перепалкой перекидывались свежей золотистой шкурой, будто забыв о светлой памяти того, кому она принадлежала. Эта свара могла бы затянуться, если бы Пер в пылу потасовки привыкший, как положено берсерку, сохранять бдительность, не обнаружил кое-что любопытное. — Хальвдан! — он схватил брата за руку, вглядываясь в участок шкуры. — Гляди-ка. — Что еще? Брат показывал ему белесоватую мездру. Весь его пыл поугас. — Что? — Ты глянь на это.       На бледном полотне мездры четко вырисовывался узор непривычного темного цвета. Словно сеть паутинок, нарисованных тушью, разбегалась по вывернутой коже из конца в конец. — Что это? — с волнением спросил Пер.       Хальвдан знал, что это, и сердце его заколотилось.       Он знал, какой эффект оказывает на валлара серебро. Животное, отравленное этим металлом, медленно и мучительно засыпает насмерть, а его сосуды становятся черными и крошащимися. И он понял, почему их отца, конунга Хаакона освежевали и похоронили до прибытия на Ут-Рёст. Только вот Бъярки и Торвальд все отлично разыграли, но просчитались в одном: не все сосуды реагируют на яд сразу же. Они, конечно, выскоблили шкуру Хаакона, как смогли, но паутинка черных сосудов предательски выела мездру и указала на то, что старый конунг отправился к праотцам не своим путем. — Это же... — прошептал Пер, и Хальвдан понял, что брат сделал те же выводы, что и он сам. — Подлецы... Мерзавцы! Убийцы!!! Хальвдан придавил брата к стене, зажимая ему рот рукой. — Молчи! Молчи, Одином кляну, Пер! Не губи нас! — Не буду я молчать! — выдирался Пер. Хальвдан был крупнее и дороднее младшего брата, но тот вертелся в его объятьях, как дикая, пойманная куница. — Я предстану перед тингом и все выскажу! Я покажу им шкуру! — Пер, они уже избрали конунга! Их не переубедить таким пустяком, как след на шкуре, да и Бъярки хитер, он отбрешется, вот увидишь! Никто не подтвердит, что он отравил отца! А ты будешь посрамлен перед племенем, перед родом, мы потом не отмоемся! Лучше проглотить все это, быть тише воды... — Ах ты падаль! — Пер ловким вывертом берсерка освободился из хвата брата, вытер губы рукавом, плюнул на пол и убежал прочь быстрее ветра по одному из пещеристых ходов острова. Хальвдан постоял еще немного, прислонившись к стене пещеры, и мрачный, как туча, вернулся на тинг.

***

      Ульвбьерн очнулся от звука волн, переваливающихся за бортом кнорра и от того, что соленые брызги били его по лицу. Мать держала его в объятьях, и, нервно раскачиваясь, смотрела в океан. За парусом сидел Хийси Скалагрейн, Аксель стоял у руля. Мальчишка приподнялся на локтях, держась за голову, затем помотал ей, словно стряхивая пелену забытья и сказал: — Мама, мы победили? Хельга посмотрела на него и вымученно улыбнулась. — Конечно, победили, — она со всей нежностью поцеловала его в лоб. — Куда мы плывем? — Не знаю. К берегу. А там видно будет. — Понятно. Нас выгнали, да? — Нет, почему, мы сами ушли. Нам с тобой никто не нужен, мы сами себе господа, — она продолжала гладить его по растрепанной голове. — Только вот захватим с собой Каспара и двинемся куда глаза глядят. — Да, рыжего надо с собой брать, — протянул Уле, понимая, что домой им после всей этой истории путь заказан. Нильс им точно рад не будет. — Правильно ты решила, девочка, — отозвался Хийси Скалагрейн. — С таким сыном не пропадешь. — А с Каспаром тем более не пропадешь, — фыркнул Ульвбьерн. — Он у нас дарование. — Куда подадитесь, в Швецию, в Новый Свет? — Нет, — отвечала Хельга. — В Данию уплывем.       В ее руках лежал маленький мешочек золота, подаренный Хийси. Гордая Хельга вначале отказывалась принять деньги, но Скалагрейн умел убеждать. С помощью этих средств она решила добраться до родового замка Розенкранцев, к матери и сестре, если, конечно, они были еще живы. По-хорошему, можно было попросить самого Хийси на быстроходном драккаре отвезти их прямиком к датским берегам, но без Каспара ей не жилось бы спокойно. Вдалеке виднелся знакомый берег. Погода была все такой же отвратительной, и Хельга рассчитывала, что Нильс околачивается в кабаке. Хийси подрулил к мелководью как можно ближе и сказал: — Прощайте, родные. Простите нас, не держите зла. А ты, шалопай, береги мать, — он поднял Ульвбьерна и поцеловал его. — Бъярки дурак. Добрый боец из тебя выйдет. Хельга обняла его и поцеловала на прощание Акселя. Тот подал руку Ульвбьерну. — Еще поборемся когда-нибудь, — сказал он. — Поборемся, — охотно отвечал Ульвбьерн, пожимая протянутую ладонь.       Они спрыгнули в воду и зашагали к берегу. Резной кнорр вдохнул, как диковинный зверь, наполнил паруса, развернулся к ветру и вскоре растворился в пелене непогоды.

***

      Каспар был дома один. Когда он повернул лицо на звук открывающейся двери, Хельга ужаснулась. Рыжий плут был избит, нос кровил, губы и глаза опухли, брови рассечены, на лбу виднелся здоровенный синяк. Нильс появлялся дома. В бессильной ярости от пропажи лодки и бегства жены он обрушился на своего старшего сына. Каспар увидел родные лица, поднял руку и мрачно помахал им. Хельга бросилась к нему и обняла. Тот без особой радости принял ее ласки. Ульвбьерн, нахмурившись, ковырял носком трухлявые доски пола. Ему было стыдно, что они оставили брата козлом отпущения. Он перевел взгляд на окно хижины и обнаружил, что оно заколочено досками. Это было странно, но не слишком важно в данный момент. Может, всему виной была непогода. — Каспар, — возбужденно сказала Хельга. — Собирай вещи, мы уезжаем. — Угу, — так же равнодушно отозвался тот. — Я сейчас только до тайника сбегаю. Там у меня деньги. Подождите здесь. И, натянув башмаки, вышел из хижины. Хельга с сыном переглянулись. — Откуда у него деньги? — удивленно спросила она Ульвбьерна. Младший сын только фыркнул в ответ, показывая всем видом, что от рыжего можно ожидать всего, что угодно. Они уселись ждать. Однако, Каспар долго отсутствовал. Хельга начинала тревожиться. — Ульви, пойди, посмотри, где он пропадает, — попросила она сына.       Тот поспешил исполнить мамино поручение, однако за пределами хижины Каспара не было. Ульвбьерн обошел берег, заглянул за расшатанный сарай, искал за валунами. Он уже достаточно далеко отошел от дома, когда с верхних скал, откуда открывался отличный вид на их хижину, заметил две быстро движущиеся по дороге фигуры. Две рыжие головы, большую и маленькую. Каспар вел с собой Нильса. Вел домой, чтобы застукать Хельгу и его, Ульвбьерна, врасплох. Мальчишка вскрикнул от возмущения и что есть мочи побежал к хижине, разумом понимая, что не успеет увести мать незамеченной. Он мчался через колючие кусты, утопая в грязи, скользя по камням, одержимый яростью, готовый встретить свою смерть за единственного родного человека, не предавшего его ни разу. Он летел, и едва заметил, как из кустов наперерез ему метнулось могучее тело огромного зверя. Зверь накрыл его собой, и Уле почувствовал резкий запах крови, еще не поняв толком, что происходит. — Уле... В кусты, быстро... — зверь потянул его за одежду и утащил в кусты. Тут, наконец, он опознал Хальвдана. Следующим моментом он всадил маленький кулачок в морду отца. — Предатель! Уходи! Отстань! — Уле... — Хальвдан забулькал горлом и харкнул на камни ослепительно красной кровью. Мальчишка оторопел. — Уле, я спешил за вами, я решил быть с вами как бы не сталось... Но они устроили засаду. Уле, где мама? Огромные, широко распахнутые глаза мальчишки указали Хальвдану на хижину. — Мой сын. Я люблю вас, сын, я спасу вас. Я сделал много глупого в жизни. Но не сейчас. Он поволок его в лесную чащу за одежду. — Сынок, ты помни, помни, пожалуйста, меня. Ты Ульвбьерн Соррен, сын Хальвдана Соррена. Вот, держи. Он снял с шеи окровавленный синий камень в золотой оправе и отдал сыну. — Это наш родовой камень, береги его. Вблизи раздался треск сучьев и возгласы деревенских парней. — Ага! След ведет сюда! Скорее, мы схватим оборотня! Вот она, нечисть! И ружейные выстрелы сотрясли воздух. Хальвдан глухо зарычал. Из пасти его закапала алая кровь. — Уле, спрячься, и что бы ни случилось, не высовывайся. Что бы ни случилось. Понял? Помни про маму. И мощным толчком засунул мальчишку в большую кучу валежника.       А дальше была неравная схватка огромного сильного зверя с озверевшей толпой крестьян. Сидя в валежнике, тише воды, ниже травы Ульвбьерн беспомощно наблюдал жуткую картину того, как люди, возбужденно гогоча, палили из ружей и всаживали острые вилы в тело его отца, а он, беснуясь, с кровавой пеной у пасти, разносил в щепы их нехитрые орудия и ловил пули ртом, как дети ловят зимой снежные хлопья. Каждый выстрел входил в тело Хальвдана с кровавым фонтаном, а он все сражался и сражался, казалось, предела его выносливости не будет, но вот он протяжно захрипел, из ноздрей его вырвались две кровавые струи и вытянувшись, он бездыханным рухнул на скалы.       Кузнец Монссон все еще остервенело загонял вилы в мертвую плоть огромного волка, когда рыбак Сверре «Берд» окликнул его: — Ангус, кончай, он сдох. — Точно ли сдох? — осведомился сапожник Лунден, осторожно разглядывая диковинную тварь из-под прицела своего отличного ружья. — Надо же, не соврал рыжий пропойца, когда горланил про нечистую силу. А жена-то его, стало быть, точно ведьма? Такая на вид монашенка. — Ведьмы все монашенками прикидываются! Прижила зверенка от дьявола! — вторил ему рыбак Хендерсон, сплевывая на труп оборотня. — Найти его надо и кончить! — Кончить! Один сказ! — кузнец Монссон был категоричен. — Нильсу скажите, что зверя положили! Эй, Кнуд, беги, скажи ему! Долговязый сын Сверре «Берда», которого еще в схватке узнал Ульвбьерн, перестал пялиться на диковину и, кивнув, побежал к лачуге Нильса. — А с тушей что делать? — резонно вопросил сапожник Лунден. — Оттащим на площадь да подвесим в назидание ведьмам всяким! — это предложение Ангуса было встречено общим одобрением. Двенадцать крепких крестьян, захваченными заранее веревками привязали тело Хальвдана к толстой жерди и, чертыхаясь от его тяжести, потащили сквозь лес вниз, к деревне.       Все это время Ульвбьерн сидел ни жив, ни мертв, в куче валежника, в относительной безопасности, не замеченный никем, пока последние возгласы и треск сучьев окончательно не стихли. Отцовский камень был все еще прижат к груди мальчишки сведенными в ужасе руками. Ульвбьерн с немалым усилием заставил себя посмотреть на подарок. Он разжал пальцы и обомлел: некогда сочно-синий сапфир в его скользкой от крови отца руке стал прозрачным, как огромная застывшая слеза. Уле мог бы сколько угодно пребывать в оторопи от такого чуда, но мысль о матери вновь вернулась в маленькую голову. Мелкий Гном попытался подняться. Ноги предательски подкашивались. — Ну давай же! — сквозь дрожащие челюсти подбодрил себя Ульвбьерн. — Давай, берсерк, Соррен, вставай! И к его радости, непослушные ноги вняли увещеваниям. — «Помни про маму», — шепотом повторил он навет погибшего отца. — Надо помочь маме. На бегу он нацепил на шею волшебный камень и, понимая, что осторожность в его положении превыше всего, кустами да кочками пробрался к хижине.

***

Несколькими часами раньше в грязном деревенском кабаке Нильс Кнудсен накатил очередной стакан по случаю исчезновения жены, и хлопнув по столу, заговорил: — Моя жена — ведьма! — Нильс, ты что несешь, — благодушно потягивая темное самоварное пиво, поинтересовался его товарищ по лову Сверре «Берд». — Ведьма! Она сбежала с теми дьяволами с Ут-Рёста! Мне ли не знать! — Нильс пьяно хлопнул себя по груди. — Всю душу вынула, гадюка. И родила от дьявола, от нечистого! Антихриста выносила во чреве своем! Но она вернется! Вернется! Я знаю. Весь кабак благоговейно притих. — Вернется, чтобы ее сыночек... Отродье сатаны! Царствовал над народом израилевым в Иерусалиме! Как это писано было! Антихрист! Племя Шакала, слышали? Поганое зверье! — Нильс, угомонись! — цыкнул на него старый рыбак Вальдемар Карлссон, пропускавший стаканчик тут же. — Ут-Рёст не трогай! Благодетели они наши! — Что несешь, старый баклан! — Нильс снял за шкирку несчастного старика с его места и отправил под стол. — Дьяволы! Звери! Вернутся.... Ну ничего! Мы их встретим! Встретим, ватага? — он поднял кулак вверх. Темные слухи, бродившие по поселку, разожгли в присутствующих живой интерес. — А что ж не встретить! Встретим! Отсыплем им гостинцев, каких черт в аду не выдает! — воскликнул кузнец Ангус Монссон. — Я сыну своему объяснил по-хорошему, — Нильс с удовольствием постучал узловатым кулаком со следами чужих зубов на костяшках, — чтобы, как появятся, дул ко мне! Иначе убью его, не пожалею! Прикрывает сатану, так сам нечистый! Вот и проверим! — Проверим! Проверим! — вторили крестьяне. — А вы собирайте всех, берите все оружие и на берег! — вопил Нильс, почувствовав себя командиром священной армии. — Они придут, вот увидите!       Охваченных любопытством рыбаков уже нельзя было сдержать. В их монотонной безрадостной жизни назревало что-то интересное, какое-то приключение. Тем более, погоня за дьяволом, чем не благое дело? Еще немного побушевав, пьяная орава мужчин вооружилась до зубов и ринулась прочесывать берег. Там их и встретил ярл Хальвдан Соррен, мучимый совестью и оказавшийся неспособным в очередной раз по собственной глупости разлучиться с Хельгой. Встретил, чтобы принять свою смерть.       В то же время Нильс уже спешил домой, сопровождаемый избитым Каспаром. Он степенно отворил дверь хижины и застал в ней Хельгу, которая, увидев мужа, с коротким криком вжалась в стену. — Ну здравствуй, родная, — процедил сквозь зубы Нильс Кнудсен. — Где тебя носило? Опять со зверьем таскалась? Хельга сидела неподвижно и во все глаза смотрела то на него, то на Каспара. — Я ж тебя любил, тварь, — Нильс бросился на нее, схватил за волосы и пару раз приложил головой о скамью. — Я ж тебя любил, тварь! — повторил он. — Я ж ради тебя с дьяволом связался! Все, чтобы с тобой быть! А ты! Потаскуха! Где он? Где он, отвечай! Убью... Хельга плакала, но ничего не говорила, понимая, что муж требует ее рассказать, где младший сын. — Где он, отвечай! Снова рыдания и ничего больше. Нильс отпустил жену, и она забилась в дальний угол кровати. — Сука! Все равно найду! Найду и придушу! — Может, сперва меня придушишь? — глотая слезы выдавила Хельга. — Ну нет! — подбоченился Нильс, пошатываясь от принятого спиртного. — Тебя я убивать не буду. Я тебя люблю. Люблю, понимаешь ты?! Он снова схватил жену за худые запястья. — Никуда не сбежишь от меня теперь! Будешь сидеть тут взаперти, до скончания веков! И пусть неволя тебя переделает, твой блудливый нрав! Дверь скрипнула. На пороге возник бледный и трясущийся долговязый подросток. — Герр Кнудсен, герр Кнудсен, мы убили зверя. Жуткий... — А! — взревел Нильс и швырнув Хельгу на кровать, бросился за мальчишкой к выходу. Но перед тем, как уйти, он взял крепкую рыбацкую сеть и связал жену, как следует, а затем, прихватив заранее приготовленные доски, заколотил за собой дверь, так, чтобы ее непросто было освободить.

***

      Крестьянам пришлось немало потрудиться, чтобы соорудить импровизированную виселицу на центральной улице поселка. Несмотря на позднее время, рыбацкий народ высыпал поглазеть на невиданную тварь, подвешенную за лапы всем на обозрение. Люди боязливо толпились, жались друг к другу и охали. Такого поселок еще не видывал. В звере было метра три длины, и он не походил ни на волка, ни на медведя. Что ни есть, Зверь из Апокалипсиса! Впрочем, толпу деловито раздвинул раскрасневшийся рыжий мужчина с большим топором в руках. — Орлы! — похвалил он удачливых охотников. — Что я вам говорил! Верите теперь? Смотрите! И со знанием дела, он отрубил зверю переднюю лапу. Лапа с тихим стуком плюхнулась оземь. Народ ахнул и дернулся назад. На земле лежала окровавленная человеческая кисть. — А! — Нильс потряс топором в воздухе, показывая всем, как он был прав. — Вот вам всем! Верите мне теперь? Ну да ладно. Пусть висит тут пока. Он подобрал руку, завернул ее в платок и положил в карман. — Пойду гостинец Хельге отнесу. Толпа благоговейно расступилась, и Нильс отправился к своему дому.       Ульвбьерн уже вовсю отдирал крепко прибитые доски от скрипучей двери и кричал: — Мама! Мама, держись! Я тебя освобожу! — Сынок, уходи! Спасайся! — сдавленно отвечала Хельга, пытаясь вызволиться из сети самостоятельно. — Мама, я тебя не брошу! — Он ничего не сделает мне! Спасайся! Уле что есть силы, обдирая пальцы, старался отодрать эти ненавистные доски, но Нильс хорошо приколотил их. — Эй, братец, братец! — позвал вороватый голос из темноты под окном хижины. Ульвбьерн оторвался от своего занятия. — Сволочь, — почти бесшумно прошептал он. — Рыжий гад! Все из-за тебя! Он ринулся в кусты, чтобы начистить физиономию рыжему плуту. — Тсс, братец, я не знал, что отец настолько спятил, — отбивался от него Каспар. — Гад! Гад! Я все видел! Ты отцу сказал, что мы вернулись! — Конечно, сказал! Он сам меня просил, сказал, что убьет нас всех, если не скажу ему. Вон, живого места не оставил! Ульвбьерн подумал, что сейчас не время срывать на нем злость. — Идем мать вызволять! — он дернул его за рукав. — Ну уж нет! — фыркнул Каспар. — Не хочу сдохнуть, как последняя собака. — Ты и так сдохнешь! Это же мать! — Ульвбьерн ринулся было на свет, но Каспар уже увидел темную фигуру Нильса, движущуюся обратно к хижине. — Осади, Мелкий Гном! — шикнул на Уле старший брат и утянул его обратно под окно. Он зажал ему рот рукой, на всякий случай, и мальчишки уставились в щель между досками заколоченного окна, преисполненные ужаса и любопытства. — Ну, дорогая, хочешь посмотреть, что я тебе принес? — ласковым тоном сказал Нильс Кнудсен, приближаясь к своей жене. Она снова задрожала. — Сердце я тебе, конечно не подарю, выела ты мне его за много лет, а рука вот, гляди! Твоя! Нильс развернул темную, пропитавшуюся кровью ткань платка, и на пол хижины упала широкая ладонь ярла Хальвдана Соррена. Хельга завизжала от ужаса и забилась в сети, как большая рыбина. Нильс рассмеялся как сумасшедший. — Рука, сердце, что тебе еще? Может, трахнуть тебя, как ты любишь? Нильс прыгнул на кровать, рыбацким ножом разрезал сеть и юбку на жене и скинул штаны. — Все сокровища тебе, любимая! Все тебе, а тебе все мало!       Хельга пронзительно верещала и отбивалась связанными руками, леденящие душу звуки разносились по всему дому и за его окрестностями, пока Каспар Нильсен тащил от хижины бьющегося в исступлении Ульвбьерна. Мелкий Гном вырывался и устремлялся обратно к хижине, но старший брат неизменно настигал его, валил наземь, и как мог, тащил прочь. Ему вряд ли удалось бы долго сдерживать его, если бы не явившийся будто из ниоткуда старый рыбак Вальдемар Карлссон. Он, ни слова ни говоря, снял свою потертую клеенчатую куртку и, как младенца, спеленал ею младшего. Тот продолжал орать и вырываться, но теперь без особого успеха. — Бедный малец, дай бог ему сохранить рассудок, — причитал он. — Как выжил только! Он погрузил Ульвбьерна в свою лодку. Следом за ним влез Каспар. — Хватит с нас всего, что тут сотворилось, — проворчал старик. — Прочь отсюда и поскорее. Уж я-то знаю, где нам рады будут. Во флоте! Сделают вас людьми, да и мне среди этих скотов не гнить. Помогай нам бог! — Ага, — послушно сказал Каспар и оттолкнул веслом лодку от берега. Волны подхватили ее и понесли в океан. Через время Вальдемар Карлссон поставил парус и взял курс на Голландию.

***

      Добрая дюжина резных драккаров пенила волны в направлении норвежских берегов. На носу переднего, одетый в отцовскую шкуру, стоял Пер Соррен, на соседнем с гордостью посматривал на него Хийси Скалагрейн. «Вот кто конунгом бы стал, — думалось ему. — Хороший парень!» Рука бывалого морехода любовно поглаживала пристегнутый у пояса вновь обретенный отцовский топор.       После того, как он отвез Хельгу и Ульвбьерна на землю и вернулся на Ут-Рёст, он узнал, что Пер взял свое первое слово на тинге. Юный берсерк прилюдно обвинил избранного конунга в убийстве его отца, предоставив как доказательство шкуру Хаакона со следами отравления серебром. Бъярки, конечно же, все отрицал, в обратку обвинив Соррена в клевете и недоумевал, как же Хаакон отравился серебром. Потом пригрозил изгнать Пера с острова за его дерзость. На что Пер спросил соплеменников, все ли они готовы ходить под началом убийцы конунга? Кто-то поверил юнцу, кто-то решил, что это вздор, и встал на сторону Бъярки. Племя валларов разделилось во мнениях, и тогда конунг предложил несогласным с ним покинуть Ут-Рёст вместе с Пером. Когда Хийси вошел в подземную гавань, он увидел, как Пер и его новая дружина вместе с детьми и женщинами грузят пожитки на драккары и готовятся к отплытию. Узнав причину столь скорых сборов, Хийси Скалагрейн, старый морской черт, без лишних речей прихватил жену и сына и последовал за изгнанниками. И вот они плыли в направлении деревни Хельги за ней и Ульвбьерном, в твердой решимости забрать их с собой. Хальвдана, хоть он и показал себя порядочным трусом, Пер тоже хотел захватить, но брат исчез. Всей дружиной валлары-беглецы решили, что он отправился к Хельге и сыну, так что они рассчитывали застать и его на берегу, но то, что открылось им, когда они вошли в деревню, было неописуемо. Люди встречали их, вооруженные вилами, косами, с берега доносились и ружейные выстрелы.       Пер, увидев такой прием, прыгнул в воду и повел доверившееся ему войско в свою первую настоящую атаку. Сражаться дюжине людей с одним единственным безоружным валларом не так сложно, как встретиться с берсерком во тьме один на один. Сверкали остро отточенные мечи и топоры, летели головы селян, иные разбегались в ужасе кто куда. В пылу битвы берсерки поджигали дома, и деревня горела, горела, как сухостой, а могучие безжалостные твари, как в стародавние времена норвежских саг, вбегали в здания и резали людей, как скот. Возможно, они были бы более милосердны к мирным жителям и невинным детям, если бы не красовавшийся на самой главной улице деревни изуродованный труп Хальвдана Соррена, подвешенный на самодельной виселице, как жертва Одину. Ярость морских зверей не знала границ. Они не успокоились, пока не стерли деревню с лица земли.       Но до этого Пер Соррен обруч с Хийси Скалагрейном нанесли визит в дом Нильса Кнудсена. Они стащили его с едва живой Хельги, вспороли живот, привязали его же собственными кишками за шею к чахлой сосенке на крутом берегу и сбросили вниз. Вернее, он бросился с нее сам, злобно и безумно хохоча и ужаснув даже разгоряченных и бывалых берсерков. Многие из них пересказывали потом друг другу, как черная бездна наполнила в последние минуты жизни глаза рыжего пропойцы, как проклинал он их, как смеялся, и как вещал о Конунге Всех Веков, который по его милости, никогда не придет к своему племени. Никогда, пока низший гуль, некогда мощнейший колдун пустыни Мальхор Эль Саккад следит за его пребыванием на этой земле. Гамбург, 1859 год, июнь. — Фу, погань! — башмак был сорван с ноги и метким броском отправлен в угол. Из щели в дощатом полу раздался противный писк — очевидно, снаряд долетел до цели прежде, чем она успела ретироваться. Ульвбьерну не нравился постоялый двор, где они разместились после плавания, не нравился город, не нравились ни еда, ни обстановка, ни окружение. Спустя год скитаний в качестве корабельного юнги он все еще считал себя насильно увезенным из дома на чужбину. Старый моряк Вальдемар Карлссон кончил штопать брезентовую куртку Каспара и, прищурив подслеповатые глаза на младшего из мальчишек, сокрушенно покачал головой. — Крыс тут много, малец, — заметил он, возвращая одёжку рыжему Нильсену, — на всех отопков не хватит. — Ненавижу, — с чувством буркнул Ульвбьерн. — Как бы сделать так, чтобы они все передохли? — Побольше ешь квашеной капусты на ночь, братец, — усмехнулся с соломенного матраца Каспар и мечтательно почесал колено через прореху в штанах. — Я не тебя спрашивал, гад, — огрызнулся Уле и, спрыгнув со стула, отправился за башмаком — в полете его кожаная обувь была страшна, но вот в бездействии представляла собой лакомый кусок для крыс.       В Гамбурге дешевле жилья было не найти, особенно когда ты не один, а с двумя детьми, и Уле прекрасно понимал, что Карлссон терпит эту крысиную дыру только ради них с Каспаром.       Крыс тут и в самом деле было много, даже очень много. Постояльцы и спать-то ложились по очереди — один оставался на страже неприкосновенности имущества и самих спящих от крысиных зубов. Можно было бы переселиться в угол и без столь беспокойного соседства, но Карлссон уже договорился насчет следующего плавания. Он не желал задерживаться в северном Гамбурге, стремился как можно скорее отплыть к югу, чтобы показать мальчикам экватор и Африку. Стоило ли беспокоиться о крысах, если вскоре их ждало эдакое путешествие? Старый мореход даже радовался тому, как сложилась его жизнь. Забрав с унылого норвежского берега двоих пострелят Нильсенов и отправившись в их компании бороздить морские просторы, он чувствовал себя вновь свободным и молодым, а улыбка чаще прежнего сдвигала волнами морщины на его выдубленном стихиями простодушном лице. Он учил мальчишек тому, что знал сам — как управляться с парусами на больших судах, как держать курс по звездам, как блюсти судовую дисциплину, избегать тумаков и, притом, таскать вкусное из под носа у начальства. Но царившую между самими братьями враждебность приходилось разбавлять ежечасно, используя весь фольклор, который был ведом Вальдемару, и сейчас старик тоже решил рассказать им очередную сказку. — А знаете, мальцы, какая история однажды приключилась с крысами в городе Гамельне, что не так далеко от нас находится ² ? Было это давным-давно, а все ж таки дату люди помнят точную. Ибо события те были удивительны и поучительны, — старик поднял ладонь с гардаманом вверх, призывая мальчиков к вниманию. Оба сына Хельги Натансдоттер прильнули к столу, слушая Вальдемара, а тот начал давнюю и жуткую легенду. — Как-то раз в Гамельне, издревле славившемся своими хлебородными пашнями приключилось нашествие крыс. И от напасти горожанам некуда было деваться! Крысы хозяйничали повсюду — и в амбарах, и на кухнях, и в кладовых, и скотину изводили, и утварь портили, а то бывало малым деткам носы откусывали пока мамки отвлекались. — На этих словах Каспар щелкнул зубами у самого уха младшего брата, и тот сердито толкнул его локтем. — И вот бургомистр и другие важные люди города издали указ, что готовы сто тридцать золотых монет отдать тому, кто подскажет, как извести крысиные полчища. Тогда-то в город и пожаловал Пестрый Дудочник. — Пестрый Дудочник? — разом переспросили дети. — Он самый. А почему он был пестрый, спросите, мальцы, так старый Вальдемар вам скажет, хоть и не видал его: тот малый был рыж, как клен по осени, а одежда на нем вся пестрела заплатками разных цветов. И красными, и желтыми, и зелеными. Что до остального, он был строен, статен, ликом приятен и голосом силен. А в руке у него была дудка. И сказал он бургомистру, дескать избавлю вас от крыс за один вечер. Дудка моя волшебная, как заиграю, так все твари земные в мое подчинение входят, во как! — старик вновь потряс пальцем в воздухе. — Ну и договорились они с городничим на плату в сто тридцать золотых. А потом тот странник заиграл на своей дудке. Изо всех щелей, изо всех подвалов и амбаров города побежали к нему стаи крыс, тьма и тьма, и тьма! И Дудочник повел их за собой к ближайшему озеру, как пастушок ведет покорных овечек. Увел из Гамельна всех до единого крысенка! И утопил в озере. — Ух ты, — довольно хмыкнул Уле, которому очень хотелось бы поступить так и с гамбургскими крысами — утопить всех к чертям в море. — Но это не вся история, пострелята, — важно продолжил Карлссон. — Потом Дудочник отправился забирать заслуженную плату за работу. И жадный бургомистр ему отвечал, что никто не видел, будто это он, Дудочник, увел крыс в озеро. Якобы они сами туда ринулись и утопли. — Вот гад! — Уле стукнул кулаком по столу. — Дудочник дал ему в зубы, дедушка? — Нет, малец, — засмеялся старик, видя, как заинтересовала мальчишек его сказка, — в ответ на это он сказал: раз так, то я возьму себе плату куда больше, чем ваши сто тридцать золотых. И снова заиграл на дуде. И тогда все взрослые в городе замерли, как будто от столбняка, а на улицы вышли дети. Ровно сто тридцать детей! И отправились за Пестрым Музыкантом. Он увел их из города за собой, и след их простыл. Поговаривали, что так сам дьявол искушал город, а потом в наказание за вероломство забрал детей в преисподнюю. Но уходя, Дудочник сказал бургомистру и людям Гамельна, что он вернется спустя пятьсот лет, и дудка его зазвучит вновь. И ни человек, ни зверь, ни другая божья тварь не смогут перед нею устоять — будут идти туда, куда поведет Музыкант. — А когда же он приходил в первый раз, дедушка? — с горящими от любопытства глазами спросил Ульвбьерн. — Да вот, — прищурился старик, — почитай, пятьсот лет прошло, а то и больше. Двадцать шестого июня это было, а года каждый рассказчик разные называет. — Рыжий, а ведь ты родился двадцать шестого июня, мать говорила, — младший Нильсен толкнул старшего в плечо. — Только ты не то что на дудке не сыграешь, свое имя по буквам не прочтешь. Тот задиристо усмехнулся. — Да неужто? Много ты знаешь про мою дудку, Уле. Вот сейчас как достану ее, да заиграю, будешь ты у меня на ней отплясывать, Мелкий Гном!       Услышав это, Уле побагровел, ни слова ни говоря, саданул брата кулаком в лицо, а затем сорвался с места и бросился прочь из каморки. — Уле, куда, негодник! Там льет, как из ведра! Куртку! Куртку надень! — переполошился старик и, бросив на хохочущего рыжего недовольный взгляд, прихрамывая, отправился ловить младшего мальчика.       Каспар провел языком по саднящему рту и обрадовался, не почувствовав привкуса крови. Он развалился на матраце и, стянув с тощего тела латанную-перелатанную рубашку, отбросил ее в угол каморки. Ершистая тень метнулась из угла к щели в полу, рыжий мальчишка мгновенно подобрался и устремил волевой призыв к юркому крысиному тельцу. Зверек замер у самого лаза, потом медленно вытянулся на задних лапках, будто скованный столбняком, постоял так, пока Каспару не захотелось моргнуть, и с прежней прытью скрылся в щели. Рыжий Лис довольно улыбнулся сам себе и пробормотал под нос: — На дудке не сыграю, говоришь? А нам она ни к чему, братишка. Мы и без дудки Дудочники.