Nataraja

1876 год июль, Атлантика.       Несмотря на головокружительный полет, Ульвбьерн очнулся в мягкой постели с ощущением затихающей боли и тепла в голове. Как и много дней кряду одаряющие руки лежали у него на затылке, принося облегчение и наполняя тело силами. Ульвбьерн сладко потянулся и улыбнулся, не открывая глаз. Захват «Сантьяго» оказался всего лишь бредовым кошмаром. Даниэль был рядом с ним. Хоть Уле и не слышал привычных заклинаний шепотом, но чувствовал теплое и тихое дыхание мальчика в изголовье. — Тебе лучше, братец, — услышал он совсем близко от себя ласковые слова, произнесенные хриплым шепотом, и подскочил от неожиданности. На него участливо смотрел Каспар.       Каспар держал ладони на его голове, Каспар собственноручно снимал его боль!       Окрас мертвой головы был стерт с веснушчатого лица рыжего Нильсена, и Ульвбьерн с интересом для себя отметил, что брат выглядит молодо, даже слишком молодо и свежо для своих тридцати двух лет. Он огрубел и невероятно окреп, его по-прежнему хитрую физиономию исчертили шрамы — через спинку вздернутого носа, на бровях и губах, на щеке под левым глазом. Создавалось впечатление, что Каспара несколько раз рвали собачьи зубы. На высоком лбу его вздулась большая шишка, наличие которой заставило младшего брата злорадно усмехнуться.       Помимо присутствия рыжего убийцы, Уле обнаружил, что он все еще гол, хоть уже и не связан. Он лежал на постели в обставленной с хорошим вкусом каюте, принадлежавшей, судя по всему, Каспару. На одной из стен он заметил герб датского королевства, на соседней — фотографию статной пожилой женщины в старинном платье, и решил, что это сама королева. Каспар ведь был датчанином по происхождению, как и сам Ульвбьерн. Рядом с фотографией висел еще какой-то герб, который Уле был незнаком: на нем две змеи оплетали крест, украшенный алыми розами. На столе лежало пиратское оружие — карабин, револьвер и абордажный меч, а в углу обнаружился ворох окровавленных бинтов и перепачканная алыми пятнами морская рубаха. Заметив это, Уле обратил внимание на край повязки, явно белеющей из под ворота клетчатой фуфайки брата и стягивающей его плечо, и догадался, что тот ранен. — Это с прошлого заказа, — поведал ему Каспар. — Недавно брали контрабандистский люгер на Ла-Манше, так их ребятки нас немного покромсали перед смертью. Ничего страшного, до свадьбы, надеюсь, заживет. Мне ли страшиться ран? Ты-то вон зато какой гладкий да ладный вырос, Уле. А голову, не переживай, вылечим. Ты прости моих дурней за трюм, они работают, как привыкли, — виновато покривился рыжий. Ульвбьерн в недоумении воззрился на него, решая, стоит ли атаковать гада, или это станет последней атакой в его жизни. — Боишься меня? — догадался Каспар. — Вот еще не хватало, — презрительно бросил ему Ульвбьерн, поднимаясь на кровати и ощупывая затылок. — Серьезная была рана, — заметил Каспар. — Это он тебя спас, я знаю. — Где он? — с опаской вопросил Уле, поняв, что Каспар имеет в виду Даниэля. — О нем не беспокойся. Вы скоро встретитесь. Давай лучше потолкуем о нас. — Если с его головы хоть волос упадет, я разорву в клочья твое черное сердце, — предостерег рыжего младший брат. — Я же сказал, не беспокойся, — повторил тот, раскуривая сигару и предложил такую же Уле.       Превосходная гаванская сигара, младший в жизни таких не курил! — Сливки собираешь, братец? — осведомился он у Каспара, с удовольствием затягиваясь сладким табаком. — Разбоем да грабежами? Рыжий засмеялся. — Разбоем да грабежами состояние не добыть. Нет, брат, это наследство. Ах, ты же не в курсе? Тогда я поспешу признаться, что мы с тобой являемся носителями голубой крови датских герцогов. Благодаря нашей юродивой мамаше. Она, оказывается, была дочкой знатного дворянина и наследницей богатств семьи Розенкранц. Ты удивлен? Не знал? Так вот, я не преминул этим воспользоваться, и теперь, я, совершенно законно — герцог Розенкранц. Все, о чем мечтал в детстве, Гном! Все осуществил. Богат и знатен. Ну, а тебе твои книжки принесли благ? — Я честный, простой моряк, брат, — с достоинством отвечал Ульвбьерн. — Мне послышалось «босяк»? — Каспар приставил ладонь к уху и захохотал. — Ну, ну, не злись. Это шутка. Я не собираюсь и тебя лишать радости роскоши. Ты ведь мой братишка. Знаешь, Уле, я искал тебя по всем морям, чтобы отдать твою часть наследства, но, вот незадача, с моими способностями — не могу тебя слышать. Кого угодно могу, а тебя — нет. Не знаешь, в чем причина? — Ты с ума сходишь от жиру? — съязвил на это Ульвбьерн, хотя, если признаться, ему стало не по себе от заявлений рыжего.       Каспар протянул руку к синему камню на груди младшего, и тот упреждающе перехватил его запястье. — Ты хоть знаешь, зачем эта цацка? — поморщился рыжий. — Не твое дело, — осадили его, вызвав новый взрыв хохота. — Ты не знаешь, а носишь, — потешался над ним Каспар. — Забавный ты, братец. Так я по тебе скучал! — Так скучал, что обрек на верную погибель, высадив ребенком одного в штормовое море, — напомнил ему Ульвбьерн. — О, да, но это же дела семейные, — отмахнулся рыжий. — Ну, хорошо, хорошо, — добавил он, заметив, как темнеет от гнева лицо младшего. — Каюсь, был неправ. Не знаю, что на меня нашло, бес попутал. Прости рыжего дурака. Простишь? Давай отпустим друг другу все грехи и что было дурного забудем? А, Ульвбьерн? По-братски?       Парень скептически оглядел протянутую ему белую ладонь и решил, что, все же, стоит помириться с рыжим. Он воспитывал его все детство, переносил вместе с ним тяготы рыбацкой бедности и работы на море, так не стоило ли забыть его подлый поступок? Загорелая, шершавая рука оплела крапчатую, и Каспар, просияв, сгреб Ульвбьерна в объятья. — Я ведь тебя искал. Каждый день о тебе думал. Как ты там, где, жив ли, кто тебя кормит? — рыжий зашептал ему в ухо. — Я не мог… ты пойми… я не мог. Я… мне тоже туго было, Уле. Ты не представляешь, что я вынес. Но теперь я здесь командор, и тебя я отыскал. Отыскал ведь? Теперь все у нас будет хорошо. Все, что хочешь сделаем. Хочешь — брошу к чертям пиратствовать, вернемся в родовое поместье… ты не видел нашего поместья? Огромный замок с огромным парком и конюшней, и все это наше. Хочу, чтоб твои дети бегали по аллеям и залам, и чтобы их смех разносился по лестницам. Родовое гнездо давно их ждет. У тебя есть кто на примете?       В его зеленоватых глазах стояла надежда. Ульвбьерн смотрел на брата и думал о том, что он ведет себя, как сумасшедший. Пират… герцог… может быть, еще и Папа Римский? — А у тебя? — решил уклониться он от ответа. — С чего это мои дети будут бегать в твоем замке? Своих наплоди и нянчись.       Рыжий от этих слов почему-то виновато скуксился и замолчал. Было видно, ему есть, что возразить Ульвбьерну, но он отмалчивается. Но младший брат решил бить в глаз. — Или ты по-прежнему предпочитаешь подставлять зад под чужие палки, чем самому трахать девок?       Он зажмурился, точно от сильной боли, и, помолчав, тихо признался: — Я не могу больше трахать девок, Уле. — Что, импотенцию заработал от разгульной жизни? — хмыкнул младший брат. — Кастрацию, — отчеканил ему в ответ старший.       Ульвбьерну понравилась эта шутка, и он заржал в голос. Каспар подхватил его заразительный смех и смеялся вместе с братом, пока слезы не выступили у них обоих на глазах. А потом Рыжий Лис одним движением расстегнул все пуговицы ширинки и спустил брюки. Смех оборвался резко, как будто исчез разом во всем мире. Уле остался сидеть с открытым ртом, безмолвно взирая на страшное увечье Каспара, а тот продолжал трястись перед ним, закрыв лицо руками, но не от смеха, а в беззвучном отчаянном рыдании.       Раскосые глаза Уле вмиг стали огромными. Он никогда раньше не видел такой жути. Откусанные акулами конечности, срезанные и размозженные снастями пальцы, разбитые в драке головы и лица, которых он насмотрелся предостаточно за долгую морскую жизнь по сравнению с тем, что показал ему Каспар, казались сущими пустяками. — Кто… сделал это с тобой? — через силу спросил его Ульвбьерн. — Неважно, — скрипнул зубами рыжий. — Я с ним поквитался. Ты все равно узнал бы, брат. — Кас, — Уле поднялся с кровати и подошел к нему. — Кас.       Он обнял плачущего пирата за широкие плечи, и тот ткнулся ему в макушку. — Почему так стыдно? — удивился он. — Я ведь не забросил блудить, Уле. Я все еще похотлив. Даже с этим. Открываться другим парням — нормально, а тебе — так дьявольски стыдно. — Черт возьми, брат, это в голове не укладывается, — пробормотал младший. — Я понимаю тебя, — выдохнул старший. — Но мы все здесь такие, чтоб ты знал. — Какие?! — в ужасе воскликнул Уле. — Скопцы. Такая, если можно сказать, диаспора морских кастратов-хищников. — Что за бред?! — Да ладно тебе. А то ты не помнишь, кто твой отец, и почему тебя изгнали с Ут-Рёста. Что молчишь? Думаешь, я не знаю? Уле. Это я убил Бъярки Свиппдага. Я убил его, позволив его сыну Ульриху занять место конунга. Смекаешь, Соррен?       Слезы еще не высохли у него на глазах, а они уже обрели свое обычное, наглое и паскудное выражение. Ульвбьерн слушал во все уши. — Могу точно так же сместить и Ульриха. Можно сделать и так, что место конунга Ут-Рёста отойдет тебе. Я могу это устроить. Я могу многое, Уле. Но мне нужен вот этот камень с твоей шеи. Синий глаз Сорренов. — Хе-хе, братец. Для чего он тебе? — став вновь настороженным, Ульвбьерн спрятал в ладони реликвию отца. — В нем заключена большая сила, так говорят предания. С его помощью можно завладеть всем миром. — Правда? — ухмыльнулся Уле. — А что же я до сих пор не завладел? — Ты не знаешь, как его применить, — ответил Каспар, натягивая брюки на задницу. — Я тоже не знаю. Но с моей силой можно это выяснить. Так что, Уле, хочешь стать конунгом «беломясых» валларов? — Никогда не думал об этом, — покривил душой тот. — Значит, ты тут заправляешь… — Всем, — уточнил Каспар. — Я здесь командор. — Я хочу увидеть Дэна, — сказал ему Уле. — Хочу знать, что он в безопасности. И еще: ты ссадишь нас с ним в Париже. Я отдам тебе камень, он мне ни к чему. Не думаю, что валлары примут меня за своего, один раз не прокатило, я ведь, по их мнению, полуродный. А ты сможешь и туда без мыла влезть, Кас. Я уверен. — То есть, ты предлагаешь мне камень в обмен на вашу свободу? — прищурился рыжий. — Хм, заманчиво. Я одного не могу понять, зачем тебе Дэн? Он тебя вылечил, и спасибо ему на том. — Он мой друг, Кас. Я поклялся защищать его до последнего вдоха. — Это трогает. Союз хищника и травоядного. Так волнительно, — Каспар выпустил клуб дыма к потолку каюты. — Тебе не понять, — съехидничал Уле, думая о том, какую славную аллегорию для него и Дэна подобрал невежественный с виду брат. — Не понять. Ты же хищник, Гном. Ты знаешь это, и я это знаю. Спроси любую собаку на «Лазотте», кто ты, каждая скажет, что ты хищник. Как и я. Зачем тебе Сантони? — Я же сказал. Защищать его. Стать ему опорой, стать братом. — Братом? — Каспар подался вперед. — Ему? Ты верно, смеешься, Уле. А что мешает тебе остаться со мной и стать братом мне?       Ульвбьерн усмехнулся. Каспар, рыжий проходимец, пират и убийца строил из себя примерного родича. Но младший понимал, что тот же самый Каспар с легкой совестью расправился с капитаном Веджвудом и всей командой «Сантьяго». Он шатался по морям и убивал, убивал и грабил, и нес смерть. Таким не место в жизни Ульвбьерна, от таких лучше держаться подальше. И, несмотря на только что совершенное прощение и союз братания, младший припомнил кое-какие слова Каспара, которые слышал от него лишь однажды в жизни, но очень хорошо запомнил. — Я слишком хорош для нашей семьи, Кас. Нам с тобой не по пути.       Слыша это, рыжий разочарованно вытянулся в лице. — Будь по-твоему, братец. Насильно мил не будешь. — Не будешь. Так что насчет Дэна? — Завтра увидитесь. Он спит, — отмахнулся командор пиратов. — И тебе бы не мешало отдохнуть после сегодняшнего. Ложись обратно в мою кровать и поспи как следует. — А ты где будешь спать? — Уле насмешливо покосился на брата. — У меня бессонница, — признался тот. — Третьи сутки, знаешь ли, плечо ноет. Может, отстою вахту за штурвалом, устану, как пес, и смогу, наконец, дать храпуна.       Ульвбьерн кивнул ему и вытянулся на кровати. Приключение этой ночи, вопреки ожидаемому, не сказалось на крепости его сна, к тому же он ощущал слабость от полета головой по ступенькам трюма. И как только Каспар оставил его одного в каюте, Соррен крепко заснул.

***

      Той же ночью белые, сильные руки прошлись оглаживающими движениями по худым плечам юнги, накинули на него теплое одеяло, отчего мальчишка вздрогнул. — Даниэлло, Даниэль, — шепнул Каспар. — Славное имя для га-бала. Я еще тогда его запомнил. Я спас жизнь тебе и сестренке, ты спас моего брата, спасибо тебе за это. Отметая прошлое, я по гроб тебе обязан. Но было бы еще лучше, если б ты уговорил его остаться со мной на «Лазотте». Сам тоже оставайся, я не против. Будешь лечить нам боевые раны и упражняться со мной в чародействе изредка. Тебе четырнадцать, верно? Самое время для начала практик. Отец учил тебя чему-нибудь? Должно быть да. Я чувствую, ты сильный хавл, Дэнни. Мы могли бы помочь друг другу. Стань моим партнером, а я стану тебе старшим братом и защитником. Потом, когда совсем подрастешь, может быть, и кем поближе, а, Дэнни? Как, нравится предложение?       Широкие ладони с тонкой, бархатной кожей легли на скулы мальчика, оливковые глаза, как казалось Даниэлю, глаза ящера, смотрели ему в душу. — Я не буду, — шепнул мальчик. — Что не будешь? — переспросил командор. — Уговаривать его остаться с тобой. И учить тебя практикам тоже не буду. — Почему так? — Каспар продолжал ласково поглаживать мальчика по лицу. — Потому, что ты — дьявол, — твердо сказал юнга.       Темные оленьи глаза утопили в себе искру бешенства, вырвавшуюся из светлых льдинок, но Каспар смог сдержать ярость. — И что с того? В мире сожительствуют тьма и свет, Дэн. Это вполне естественно. — Нет. Тьма и свет не могут сожительствовать. Там, где свет — нет никакой тьмы.       Голос мальчишки был негромким, но звучал, как свист бича. — Ты считаешь себя светом, а меня тьмой, — Каспар зашел сзади мальчика и обеими ладонями сжал его голову. — А Уле, по-твоему, свет или тьма? — Он светлый, — хрипло сказал Даниэль. — И это не так. Он темный, как я. А ты этого не видишь. — Он тянется к свету, он хочет быть светлым, — спешно забормотал юнга. — Я тоже хочу. Я тоже тянусь, — белые ладони отпустили голову мальчика и вновь погладили его угловатые плечи. — Разве нет? — Ты тянешься ко греху и похоти, — отвечал Даниэль, стискивая края одеяла. — Я тянусь к любви, — возразил Каспар, развернув юнгу к себе лицом. — Это не любовь. Любовь не случается по принуждению, — ответили ему. — И ты не заставишь меня уговорить Уле стать твоим. Этому не бывать никогда. Я помню, кто убил моих родителей и отдал меня в рабство. Я никогда этого не забуду, как и того, что я — актеон, Коэн Жизни. Честь моего рода и верность добродетели не позволят мне пасть. Ты ничего не получишь от меня, бесчестный дьявол. Ни души, ни тела.       Каспар разочарованно отстранился от Даниэля. — Мне твоя душа ни к чему, — сказал он с грустным вздохом. — И вымаливать твою любовь — чересчур много чести. Не хочешь, дело твое. Что касается тела, то тут есть что возразить. Но обсуждать это с тобой я не собираюсь. Я не насильник. Ты, возможно, не понял, но для меня ты ровным счетом ничего не значишь, кроме обеда и платы за давний заказ. Удивлен? Да, и притом, я мог бы спасти твою трясущуюся шкурку, если бы ты был чуть умнее, вежливее и покладистее. И все, чего ты добился теперь своими высокопарными заявлениями, так это то, что тебе никогда больше не видать ни моего брата, ни твоей сестры. Смею надеяться, ты будешь приятно удивлён тем, что тебя отправил к родителям на тот свет такой же Коэн Жизни, как и вы, Сантони. Если твоей недалёкой комолой башке хоть о чём-то скажет родовое имя Розенкранцев. Ты мне надоел, глупый, маленький олень. «Глупый, вкусный, маленький олень», — уловил Даниэль его печальную мысль, и следом за тем, будто бы острый стилет вогнали ему между полушарий мозга таким молниеносным посылом, что он не успел даже испугаться.       Все случилось, как всегда, очень тихо. Каспар все еще задумчиво разглядывал лицо мертвого мальчишки, на котором замерла гримаска удивления, когда Жиль Каламьер кашлянул у него за спиной. Командор понял свою ошибку, дверь каюты квартмейстера следовало запереть, но теперь было уже поздно. Он угрюмо покосился на Жиля. Старик имел весьма и весьма осуждающий вид. — Он был таким же, как ты, — напомнил ему подручный. — Не был, — возразил Каспар, теребя в руках тонкие бессильные пальцы бездыханного юнги. — Он умер оленем с яйцами. Я не хотел бы, чтоб он стал таким, как я. Этого врагу не пожелаешь. — Ты мог отпустить их, — продолжил наступление Каламьер. — И ты мог дать мне сдохнуть хавлом! — рявкнул, как грянул выстрелом, Каспар. — Но ты не дал! Пошел прочь! Это мои дела, Жиль, это мой заказ, и мой брат, и я лучше тебя знаю, как правильно поступать с ними!       Наставник и крестный Каспара тяжко вздохнул и, подчинившись ему, молча убрался на палубу.

***

      Над Атлантикой развернулся прекрасный солнечный день. Приход весны ощущался даже в этой части планеты, и среди череды хмурых штормов засиял золотом просвет голубого неба. Каспар Розенкранц стоял на носу своего стремительного клипера и наслаждался теплым ветром. Море, как обычно, дышало жизнью, делясь этим мощным, качающим дыханием и с командором. В голове было свежо и спокойно, силы восстанавливались, боль уходила, выдувалась из тела. Кровь актеона дарила ему здоровье, а его органы — мужество и крепость духа. Сзади отворилась дверь каюты, рыжий пират повернул голову, чтобы поприветствовать пробудившегося брата. Ульвбьерн, заспанный и румяный, закутавшийся в одеяло, ступил на палубу. При свете дня он казался еще краше, еще притягательнее и милее. Каспар подошел к нему и обнял за плечи. — Как здоровье, Мелкий Гном? — Хорошо. — Славно. Мы вчера забрали с фрегата твои вещи, я лично нашел их по запаху. Даже ножик обнаружил. Не все же тебе в одеяле ходить. — Ясно, — снова буркнул Уле. — Как там Дэн? Первый вопрос за утро, и сразу про того козла.       Каспар понял, что объясниться с братом будет непросто. — Спит, как убитый, — сказал он. — Странно, — Ульвбьерн почесал вихрастую каштановую макушку. — Он обычно недосоня, вроде тебя. — Замаялся со вчерашнего, — зевнул рыжий. — Неудивительно. К завтраку явится, или к обеду. — И что у нас на завтрак? — поинтересовался Уле. — Как всегда: мясо, — улыбнулся Каспар. — Солонина, — поморщился младший брат, вспоминая, как когда-то Каспар клял на чем свет стоит похожие на старую подметку куски седого от соли мяса или, если посол не был достаточно крепким, выковыривал из них ножом червей, бухтя о том, что никогда не будет есть эту дрянь, когда вырастет. — Обижаешь. Свежатина, — благодушно возразил рыжий. — Откуда в море? — недоверчиво поморщился Ульвбьерн. — Я герцог и командор пиратов, Уле, — важно сообщил ему старший брат. — Тебе с суши доставляют персональным рейсом? — хохотнул младший. — Вроде того, братишка, вроде того, — протянул, хитро ухмыляясь, Каспар.       Мясо и в самом деле было свежайшим. Ульвбьерну достался большой кусок отбивной из молодого барашка, самая филейная часть, которую он, подобно другим пиратам, уминал без помощи вилки и ножа, как было заведено на судне Каспара. Сам командор с наслаждением пережевывал куски филея, закинув брату руку на плечо. Такой вкуснятины Ульвбьерн в жизни не едал, и даже подумал, что в Париже будет обязательно вспоминать эту отбивную, когда не хватит денег на мясо. — Жалко, что Дэн еще не проснулся, такую трапезу пропустить! — посетовал он брату. — Рад, что тебе нравится. Если хочешь, возьми добавки, — Каспар благосклонно махнул рукой в сторону котла. — Хищнику нужно подкрепиться как следует.       Огибая лес таких же голодных рук, Ульвбьерн потянулся к посудине и выудил себе оттуда пышущий жаром и текущий ароматным соком кусок. — Отличный барашек, брат! — он начал есть еще стоя, и затем, примостившись рядом с Каспаром, умял добычу окончательно. — Я смотрю, ты не набиваешь живот? — Я с ночи сыт, — лениво улыбнулся тот. — Ешь на здоровье. — Я оставлю Дэну кусок? — спросил его Уле, цепляя из котла еду. — Должен же и он вкусить этого бесподобия.       Завтракавшие пираты как-то донельзя ехидно и воровато переглянулись, но Каспар, видя их реакцию на слова его брата, сказал: — Оставь, конечно. — «Себе на память», — мысленно пошутил Каспар.       Лукас Мэрдок чуть не подавился куском от смеха. Ульвбьерн нахмурился, хоть и не понял его реакции. Что-то тут было не так, неявное, но тревожное подозрение заворочалось в душе Соррена. Он полоснул брата стальными глазами и сказал: — Я хочу видеть Дэна. Где ты его прячешь?       Каспар вздохнул и потеребил рыжую шевелюру. — Я его не прячу, он на виду у всех.       Вся пиратская братия одномоментно разразилась хохотом от удачной остроты командора, только сам Каспар сдержал улыбку, с сочувствием поглядывая на остолбеневшего брата.       Ульвбьерн обводил глазами ржущие рожи и не понимал причины их веселья. Он нащупал языком мясную жилку, застрявшую у него в зубах, и достал ее пальцами. — Где Дэн, мать твою!!! — загремел он на всю кают-компанию. — Каспар!!! Где Даниэль?! — Даниэль, — вздохнул рыжий, — он везде. В тебе, во мне, даже в Мэрдоке. В воздухе и в воде. В живом биении этого мира. — Что ты городишь, рыжая сволочь?! — орал младший брат, совершенно не понимая и не принимая случившегося. — Что ты сделал с ним?! — Уле, — со злорадным лукавством улыбнулся командор, пока остальные пираты продолжали потешаться от души над глупостью Мелкого Гнома, — ты не можешь не признать, что тебе было вкусно.       Жиль Каламьер не принимал участия в возмутительном пиршестве, встав к штурвалу, он безысходно пялился в компас, когда горестный вопль пленного гренделя донесся из кают-компании. Сердце квартмейстера сжалось от боли, он вспомнил давних друзей-хавлов Эрика Ван-Сиддхётта и Натана Розенкранца, и то, как когда-то они были добры с ним. Он вспомнил, как кричал Каспар, когда Тъога оскоплял его, как потом больше года рыжий парень бродил за своим мучителем безмолвной и безучастной к жизни тенью, и только благодаря заботе Жиля, ощущающего огромную вину перед Хеоротом, он остался жив. Жиль насильно кормил его и мыл, ободрял и учил. Прививал ритуалы Шакалов, чтобы рыжий мог хоть как-то вынырнуть из апатии, упражнялся с ним в боях на ножах, показывал ему море, ныряя с ним в зверином обличье и всячески старался сделать так, чтобы рыжее солнце встретило свой очередной рассвет. Когда он начал оттаивать? Когда зеленоватые глаза парня вновь засветились интересом к жизни, Жиль сказать не мог. Он оживал очень постепенно, пока не стал снова куролесить, плутовать и блудить, пока не стал жестоким и жадным до крови зверем, отчаянным пиратом-наемником. Потом Тъога, сильно привязавшись к хитрому и дерзкому проходимцу, сделал его своим квартмейстером. Потом Каспар убил Тъогу. Внезапно, когда никто этого не ожидал. Набросился посреди бела дня со слепого бока и прикончил, без оружия, без жалости. Старый командор только и успел, что полоснуть абордажным мечом по носу рыжего, а потом корчился в судорогах, пока его сознание пожирали полным ненависти взглядом. А потом абордажный меч извлекли из мертвых пальцев старика, и Жиль одновременно с прочими Шакалами понял, что власть в Племени сменилась. Каспар долго копил силы для отмщения Тъоге. И это Жиль мог понять. Но как понять то, что случилось сегодня?       Даниэль же был хавлом. Каспар давно знал, что он хавл. Он самолично спас их с сестрой. А теперь Каспар убил мальчика и приказал приготовить на завтрак.       Каламьер понял, что больше так жить не может. В решительном стремлении расстаться с прежней жизнью он закрепил штурвал «Лазотта» и, кинув прощальный взгляд на шустрый и красивый клипер, прыгнул за борт.       А в кают-компании тем временем происходила вакханалия. Кровь была на стенах, на лицах отдиравших Ульвбьерна от брата наемников, сам Соррен был в крови, красная пелена бешенства стояла у него перед глазами. Его руки, ощущая теплую кровь, скользили по коже рыжего мерзавца, пока тот хрипел. Ульвбьерн был не в себе, он не вполне ведал, что делает, но был внутренне удовлетворен, понимая, что нож пришелся как раз по рябому от веснушек горлу. Ему было плевать, что подручные этого скота раздерут его в клочья, плевать, что это были последние мгновения его жизни. Он орудовал ножом, подаренным ему в детстве Торстеном Топором с целью отправить Каспара в ад, даже если придется лично отвести его туда и там с ним остаться. — Даниэль!!! — орал, как сумасшедший, Уле. — Даниэль!!! Где мой Даниэль?!       Наконец, его смогли скрутить и отобрать нож. Он стоял и, пожирая ненавистью торчащие из под кучи хлопочущих наемников ноги Каспара, слизывал его кровь со своего лица. Он мертв. Господи, пусть он будет мертв! Такие не должны жить на свете. Господи, если ты есть, если ты еще слышишь меня, пусть он будет мертв! Все равно, что дальше. Он должен сдохнуть.       Ноги не двигались. По объятому горестной яростью мозгу потекло наслаждение сладкой, горячей местью. Я убил его. Я убил.       Секунда, и командор подобрал под себя пятки. Нет… не может быть.       Затем искаженные ужасом лица пиратов расступились под знаком бледной руки, и Каспар Нильсен поднял голову. Ульвбьерн вздрогнул от жути и вместе с тем понял, что промахнулся. Брат остался живым, но теперь имел пасть акулы, которая ему очень шла. Акулы, нахлебавшейся собственной крови. Его рот был располосован в обе стороны, от одного уха до другого, над раной торчали острые зубы, алая кровь неукротимым потоком текла через вывороченные мышцы на подбородок, окрашивая его пурпуром. Вкупе с рыжими волосами, бледной кожей и горящими убийственным светом глазами, Каспар выглядел злобным клоуном.       Ульвбьерн вспомнил пророческий сон Даниэля, и ему вдруг стало смешно. Он оскалился, и не в силах сдерживаться, засмеялся дьявольским, нездоровым смехом сумасшедшего. Сейчас он прикончит меня.       Ульвбьерн захохотал еще злее, еще более вызывающе. Истекающий кровью герцог приблизился к нему. На лоб Соррена полились теплые, пахнущие сталью капли. Его взяли рукой за волосы. Немигающий взгляд высветлившихся почти до белого глаз старшего брата стал ощутимой хваткой, держащей его не только за волосы, но и за самую душу. Секунда — и она будет раздавлена. Но Каспар не спешил привести свое оружие в действие. Просто стоял и сверлил младшего брата взглядом. — Ну, что ты ждешь, урод, — сквозь смех выдавил из себя Уле. — Теперь ты такой, какой есть, красавец. Убей меня, не стесняйся. Давай! Чего ты ждешь? Мне плевать! Убей меня! Если бог допускает твое существование, мне в вашем мире делать нечего! Я хочу к Даниэлю! Убей меня и сожри! И оближи тарелку! Ну?! Чего же ты ждешь?       Он ждал участи. Он ждал ответной реакции, последней секунды, он грудью бросался на неминуемую смерть. Он был божественно прекрасен. Каспар, исходясь чудовищной болью, более душевной, чем физической, невольно залюбовался им. Еще никто так не встречал его смертоносный взгляд. С таким вызовом и храбростью. Мелкий Гном как будто делал ему одолжение, позволяя себя убить. Но он не мог сделать этого вот так. Ему не нужны были братовы одолжения. Ему нужен был брат. Тот, который только что изодрал его рожу и душу шкурным ножом.       Герцог отвел глаза и рухнул в каютное кресло. Кровь из ран полилась ему в сомкнутые поверх лица ладони. — Мы расстреляем его, командор? — Лукас Мэрдок ткнул Ульвбьерна пистолетным дулом в затылок.       Каспар не услышал его голоса, но смог уловить чужое намерение среди всех своих душевных метаний. «Нет», — был мысленный приказ. — Нет? — переспросил Лукас. — Ты говоришь «нет»? «Нет. Дайте ему лодку. Воды. Мешок сухарей. И требуху этого чертова хавла, если она еще не кормит рыб. И отпустите к черту». — Кас, ты с ума сошел? Он только что изувечил тебя! — возмутился Мэрдок, пытаясь возразить предводителю. — Прикончи его! — Исполняй!!! — фонтан крови из разорванного рта обдал смуглое лицо Лукаса, и тот в страхе прянул назад.       Ульвбьерна снова потащили по палубе, на сей раз к лодке. Он не сопротивлялся, впав в некоторое подобие прострации от произошедшего с ним и совершенного им. Его свалили в шлюпку, шлюпку свалили в море, едва не опрокинув в воду. Бочонок воды пребольно ударил его по плечу, сухари из плохо завязанного мешка рассыпались по днищу суденышка у его ног. Последним предметом, брошенным ему, стал тряпичный куль, не легкий, и не тяжелый, он стукнулся о борт шлюпки и откатился за банку. Ульвбьерн безучастно смотрел, как удаляется от шлюпки «Лазотт», как его белые паруса-крылья, развернутые над океаном, несут морского ястреба навстречу новой жертве. Он перевел взгляд на куль у ног и неторопливо развернул его.       Океан огласился еще одним истошным воплем, который, на сей раз, никем не был услышан. Ульвбьерн сидел в шлюпке на коленях, совсем как тринадцать лет назад, выл умирающим от горя зверем и прижимал к себе отрезанную голову своего друга и спасителя. Ужас от вида расчлененного тела мальчика не был так велик, как удушающее чувство вины и несправедливости жизни. Даниэль, тот, к которому он привык, которого так любил и которым восхищался, представлял теперь безучастную к его горю кучку костей и внутренностей. Выражение его воскового лица было мирным, издевательски мирным. Словно ему не было дела до боли, рвущейся наружу из сердца его друга, раздавленного потерей. Я поклялся защищать его до последнего вдоха. Но я даже не пытался. Я не смог отомстить за его смерть. Я ел его плоть вместе с ними. «Ты хищник, Уле. Ты не можешь не признать, что тебе было вкусно». «Не дай им сломать себя, Зверь. Живи. Во что бы то ни стало, живи». Я — Зверь. Я — хищник. Я буду жить и жрать то, что мне полагается.       Ульвбьерн внезапно ощутил на своей шее синий камень Сорренов, который теперь, как ему казалось, тянул его на дно. Хватит с меня этих глупостей. В жизни все не так, как в книгах. Я не знаю, кто сидит там наверху, но я отказываюсь верить ему. Я отказываюсь верить в него, если он вечно занимается тем, что дает надежду, а потом ее убивает, и убивает со всей жестокостью, пользуясь своим могуществом и безнаказанностью. Все это без меня, ребята.       В неодолимом порыве Ульвбьерн снял с шеи треклятый синий камень и хотел было засунуть его в куль, поближе к останкам Даниэля, но внезапно передумал. Прости меня, малыш, ты был слишком хорош для этого мира. Пусть моя вера навечно останется с тобой. Мне она больше не нужна. Но вот камушек еще может пригодиться.       Ульвбьерн убрал родовую реликвию баронов Ут-Рёста в карман, затем, как следует, замахнулся и отправил куль с останками Даниэля Сантони в океан.       Его подобрал французский береговой патруль в ста милях от побережья. Моряки вытащили из шлюпки полуживого моряка, с безучастным видом взирающего на своих спасителей. Он понимал, что и сам добрался бы до берега, если бы они не явились. На вопросы кто он и откуда, Ульвбьерн ответил им, что он Соррен, Зверь с «Сантьяго». Узнав имя судна, капитан перекрестился. Фрегат «Сантьяго» был обнаружен в море сутками ранее, с полностью погибшим по неизвестной причине экипажем. Корабль-призрак был в настоящее время буксируем в Сан-Мало, но выловленный в море матрос, причем найденный на шлюпке без указания названия судна на борту, не смог сообщить ни слова о причинах несчастья. Он был подавлен и угрюм, и во что бы то ни стало стремился попасть в Париж, будто в Париже его ожидал источник вечной жизни, пропуск в Эдем, кладезь бесконечного богатства.

***

      Он оказался в Париже благоухающим весенним утром. Зашел по старому адресу, потом еще по одному и отправился вдоль цветущего авеню Рошель на кладбище Монмартр. Без труда отыскал могилу и долго стоял у простого серого камня над холмом свежей, пахнущей прелой листвой земли. «Эстер Дюпон, — гласила гравировка на камне, — 1855—1876. Спи спокойно, возлюбленный друг».       Эстер погибла от удара ножом в сердце чуть больше месяца назад. Клиент был пьян и поймал белую горячку, когда принял проститутку за досадившего ему однажды дружка, а потом откупился от огласки, заплатив хозяину борделя кругленькую сумму. Ульвбьерн, узнав об инциденте, нашел его и сломал ему шею. Но Эстер было не вернуть.       Загорелая, грубая ладонь Уле легла на холодный камень, и он ровным счетом ничего не почувствовал. Там не было жизни, как и в мертвой голове Даниэля, тяжесть которой на своих коленях он до сих пор не мог забыть. Жизнь находилась в тех, кто был жив, и больше нигде.       Соррен засунул руки в карманы моряцкой робы и пошел по дорожке кладбища прочь, думая о том, что он попусту потратил время на путь сюда. Здесь не было ни любви, ни высшей истины. Мимо шли какие-то люди, проехала похоронная процессия, но все плачущие были для него такими же дышащими кусками мяса, как и холодный мертвец в гробу. Кусками бесполезной, хищной закваски, с удовольствием употребляющей саму себя с тем, чтобы в конце концов замереть навсегда и распасться зловонной жижей. Соррен злобно, с вызовом, ухмыльнулся и раскурил сигару. Со мной это будет нескоро. Ой, как нескоро. Живи, Зверь. Не дай им себя сломать. Он нащупал в кармане драгоценную безделицу и так сжал ее в кулаке, что испугался, вдруг камень растрескается. Но синий сапфир оказался крепче стальных мышц Зверя. Настоящий. Стоит, должно быть, состояние. Что ж, настало время проверить. Выйдя с кладбища Монмартр, Ульвбьерн огляделся и прямо там, на авеню Рошель увидел вывеску скупщика старины. Странно, сюда шел, не заметил ее. Ладно, бывает.       Зверь угрюмо усмехнулся и, взявшись за дверную ручку в форме вороньей головы, решительно постучал. Дверь отворил седой старик примечательной внешности. Во-первых, ростом он был чуть ли не выше притолоки, во-вторых — с одним левым глазом, столь же необычайно синим, как и камень, согретый в кармане рукой Ульвбьерна. И в-третьих... Да что в-третьих, старьевщик был целиком необычен, от длинной, в пол, бороды до кожемятных сапог, от широченных плечей, до того зверинца, который поглядывал на моряка из-за спины незнакомца! В ногах у скупщика ворчали две косматые собаки, а на старинных часах в глубине лавки примостилась пара воронов с блестящими глазами. — Входи, мил человек, не побрезгуй, — как из водосточной трубы раздался приветственный оклик. Уле прикрыл рот и, вспомнив о цели визита, деловито прошел внутрь. Хватит с меня чудес и дури! Ульвберн клацнул камнем о потертую столешницу, уже ожидая резонный вопрос от старика — у кого украл такую редкость, оборванец? Он даже внутренне приготовился начистить одноглазому рыло, посмей тот спросить такое. Но старик бережно взял камень тремя пальцами, и Уле снова удивился — кожа рук у почтенного старца была молодой и гладкой, как у парня. Моряк ощутил невольный трепет и сглотнул, а скупщик, хитро прищурив синий глаз, спросил: — И сколько думаешь за него получить? Этот вопрос был задан таким тоном, будто перед Ульвбьерном развернули все сокровища мира. Он вспомнил большую трехмачтовую баркентину, «Abel»¹, на которую засмотрелся в порту. Она могла бы посоперничать с «Лазоттом» Каспара в быстроходности и остойчивости. Превосходное судно предлагалось к продаже, интереса ради Ульвбьерн даже узнал цену. — Два миллиона франков, — выдал он сию несусветную сумму, хлопнув ладонью по столу. Баркентина стоила в полтора раза меньше, но Уле хотел и себе на жизнь оставить немного деньжат. — Золотом желаешь или ассигнациями? — будто обсуждая житейские дела, поинтересовался скупщик. Соррен усмехнулся и заложил руки за голову. С ума сойти! Ассигнациями. У него что там под лавкой — банк? — Давай ассигнациями, — кивнул он, охваченный интересом, что же будет дальше. А дальше одноглазый магнат убрал камень Сорренов в ящик столешницы и достал из-под нее увесистый холщовый мешок. Не развязывая, он перекинул плату Ульвбьерну и сказал: — Два миллиона франков. Тот торопливо развязал узел бечевки, раскрыл мешок и моментально покрылся липким потом. Глазам моряка предстали аккуратно сложенные пачками новые зеленые купюры в пятьдесят франков, целое состояние у него в руках! Впрочем, Ульвбьерна охватило сомнение — как бы ни был велик мешок, два миллиона франков он бы не вместил никоим образом. — Пересчитать изволишь? — будто угадав намерение Ульвбьерна, старик сверкнул на него мудрым, прозорливым глазом. Тому вновь стало не по себе, и он захотел поскорее покинуть это странное место. — Если надул меня, вернусь и намылю шею, — угрожающе проворчал Ульвбьерн, замотал мешок бечевкой, закинул на плечо и, не прощаясь, хлопнул дверью лавки. Он зашагал по улице, направляясь к порту, зубы его стучали друг об друга, тело его сотрясала крупная дрожь, а рука, сжимавшая узел мешка, совершенно взмокла. В конце улицы Рошель он остановился, как вкопанный, и подумал — а не слишком ли малую цену он попросил за камень? Если старик так легко выдал ему два миллиона франков, может, стоило заломить четыре? Ульвбьерн стукнул себя кулаком по колену. Осел! Конечно же! Ну и осел! Точно ведь продешевил! — Вернусь и потребую еще, — хмыкнул себе под нос Соррен, — а если заартачится, намылю шею. Он развернулся и устремился обратно к кладбищу. Набитый деньгами мешок хлопал его по спине при каждом шаге. Он дошел до той части улицы, где должна была располагаться лавка, и уткнулся носом в вывеску аптеки. Вот проклятье! Не помня себя от ярости, Уле ворвался в аптеку и напоролся на худенького доктора в роговых очках. В воинственном запале моряк схватил того за грудки и прорычал в лицо: — Извините, а где здесь скупщик? Аптекарь издал такой звук, будто поперхнулся собственным страхом, потом крякнул, прочистив горло, и прошептал, указав трясущимся пальцем на дверь: — Месье, скупщик находится за два квартала отсюда на... — Нет же, черт тебя дери! — ответил возмущенным ревом Ульвбьерн, — здесь на этой улице лавка! В этом доме! Где она? — Никогда в этом доме не было скупщика, — бледнея и явно прощаясь с жизнью, признался хлипкий мужичонка. Соррен резко выпустил жертву, аптекарь осел на пол и очумело проводил глазами его удаляющуюся фигуру. Дверь аптеки громыхнула так, что из нее повылетали стекла. «Хитрый старый плут! Обманщик! Умыкнул мое сокровище!» — на ходу развязывая узел мешка, исходился гневом Зверь. Впрочем, та же гора зеленых банкнот предстала его налитому кровью взору. Уле вытащил одну ассигнацию из пачки и потер между пальцев. Она была подлинной. Это немного успокоило разбушевавшегося моряка. Ладно. Предположим, два миллиона франков у меня есть. Если, конечно, мошенник не обсчитал меня. Но пересчет в гостиничном номере показал точную, круглую сумму, ни купюрой больше, ни купюрой меньше, и тем же днем капитан Ульвбьерн Соррен по кличке Зверь стал полноправным владельцем судна своей мечты.