Аморально

      Подача. Прием. Пас. Атака. Очко. Осаму забивает победный мяч. Все это длится буквально полминуты, но на эти тридцать секунд все звуки будто бы исчезают. Остается только плотная, как в вакууме, тишина. Свисток судьи — и все крики, аплодисменты и гул на трибунах врезаются в Ацуму со всех сторон, да так неожиданно, что Мия дергается и ошалело осматривается, не до конца понимая, что они победили. Осознание этого зарождается где-то внутри гигантским пожарищем, готовым вот-вот вырваться наружу и поглотить всю команду. Осознание того, что это сделал Осаму, греет мягким огнем прямо в сердце.       Подача. Прием. Пас. Бросок. И апельсин с поразительной точностью оказывается в соковыжималке. Черт. Осаму даже апельсины закидывает так, что сердце делает кульбит, а вдох застревает в районе горла. Ацуму смотрит и не верит, что руки, такие изящные и сильные одновременно, не принадлежат ему полностью. Да, он запросто может попросить брата сделать массаж после тренировки, держаться с ним за руки без каких-либо объяснений, когда они одни дома. Но ведь это не то. Осаму может трогать этими руками любую девушку или (упаси господь) парня, а Ацуму может только мысленно оттягивать этот момент. Это все потому, что Ацуму жуткий собственник, и раз уж Осаму его брат, то пусть только ему и принадлежит. Так Мия врет себе еще месяц.       По истечению этого месяца он понимает, что дело вовсе не в государственной бумажке, где черным по белому написано, что Осаму и Ацуму Мия братья-близнецы. И даже не во всемирной теории о невероятно тесной связи этих самых близнецов. А в больших карих глазах, полных теплоты и смеха, в улыбке, которая появляется на лице старшего брата так редко, но от этого становится такой удивительно прекрасной, в стройном и подтянутом теле, так беспардонно щеголяющем перед Ацуму в одних трусах по утрам.       Подача. Прием. Пас. Атака. И так до бесконечности, пока из головы не вылетят все эти «неправильные» мысли. Любить вот так собственного брата — аморально. Любить до слез от щемящей нежности, до остановки сердца от теплых и таких родных объятий — еще хуже. Ацуму методично отдает пасы сокомандникам и вместе с тем так же методично вколачивает гвозди себе прямо в грудь. Он так увлечен самобичеванием, что не замечает обеспокоенных взглядов Осаму, проскальзывающих между подачами.       Домой они идут молча. Ацуму думает об отъезде родителей до четверга, о пустой, как следствие, квартире, и о губах старшего брата, потрескавшихся на морозе, но все еще безумно притягательных. Дальше поцелуев Мия в мыслях старается не заходить. А то крышу окончательно снесет. Сомнение зудит где-то под кожей, становится все сильнее и сильнее, пока не принимает вид пристальных карих глаз, сейчас смотрящих с беспокойством вперемешку с интересом. И Ацуму залипает. Причем конкретно. Такие большие, темные и глубокие, глаза напротив кажутся чем-то таким тайным, доступным только Мие. Красные от мороза щеки и приоткрывшийся рот рождают странное желание, жгучее чувство собственничества напополам с возбуждением. Братья так и стоят на пороге своего дома, сверля друг друга взглядами: один с крутящейся где-то на периферии сознания догадкой, а второй с нарастающим клубком чувств и сломанной душой.       Щелкает замок, Осаму заходит в дом, зная, как провожают его затылок родные глаза. Ацуму же надеется, что его слабость осталась незамеченной или была списана на обычную усталость. Еще один день пережит. Что ж, мои поздравления. Слава Богу, спальни у близнецов раздельные. Ацуму доходит до кровати и падает на нее ничком, игнорируя все действия, предшествующие этому. Свинцовые веки неприятно щиплет, тело изнывает после адских нагрузок, а мозг вообще забыл значение слова «функционировать». Спокойная и мягкая тишина обволакивает Мию, медленно погружая того в сон. И только тихий стук препятствует этому. Ацуму дергается, так как уже успел задремать, но все-таки говорит тихое: «Войди». Дверь бесшумно открывается, слышны только шлепанье босых ног по полу да скрип проседающего под тяжестью чужого тела матраса.       — Дурак ты, Ацуму, — бросает Осаму, ложась рядом, — ты разве не слышал об особой связи близнецов? Я же тебя как раскрытую книгу читаю, — тихий смешок. Лежащий лицом вниз Ацуму изо всех сил надеется, что именно в эту минуту его брат ошибается. И благодарит всех богов за то, что старший Мия не видит его лица. Мысли с треском рвутся на части, когда шеи касаются горячие губы, целуя каждый позвонок. Сознание же взрывается миллиардами ярких точек, вспыхивающих в непроглядной темноте разноцветными огнями фейерверков, когда эти самые губы тихо шепчут в самое ухо: «Я тоже тебя люблю, тупица-Тсуму». И черт возьми, Ацуму точно услышал в этих словах усмешку напополам с щемящей нежностью.