Пятый приказ

— Живи ради меня. Жить Акутагаве не хочется — страшно, больно, да и в груди есть что-то тяжёлое-тяжёлое, что часто выходит наружу кровью. Полуразрушенные трущобы, рваная коробка вместо кровати, еда с ближайшей помойки — от старых, въевшихся глубоко под кожу привычек не избавиться так запросто, поэтому в новом месте Акутагава чувствует себя очень странно и очень сильно лишним. Он не верит, что всё это по-настоящему — крыша над головой, теплая кровать и еда — когда его первый раз сажают за стол и дают горячую, вкусную лапшу, он плачет, и руки дрожат так, что не могут удержать палочки. Есть даже человек, который смотрит на него без отвращения (впервые) — у человека очень тяжёлый, пронзительный взгляд (одного глаза, второй скрыт под повязкой). У человека слегка волнистые, растрёпанные волосы, тонкие, надменно сжатые губы и бинты — везде, всюду, кажется, он обмотан ими с ног до головы. Этот человек высокий, худой, и его чёрный дорогой плащ небрежно болтается на угловатых, острых плечах. Это он спас его, Акутагава точно знает. Акутагава с тех пор решает доверять только ему одному — и никому, и никогда кроме. К мафии Акутагава привыкает долго — первое время он прячется по углам и бежит прочь, если слышит шаги, которые отличаются от шагов тех самых — чёткий, уверенный шаг Дазай-сана он научился безошибочно определять уже на второй день. — Стань сильнее ради меня. Каждый день — сбитые костяшки кулаков, сломанные кости, прикушенный до солёного язык. Каждый день — прийти к себе, завалиться спать прямо в одежде и с утра мучительно собирать по крупицам свое разбитое тело. Каждый день откашливать кровь в уже застиранные сотни раз платки. Акутагава борется, падает, встаёт, снова борется, снова падает и снова встаёт. Стать сильнее — план, цель, целый смысл, Акутагава продал бы душу ради этого, и самого себя бы продал. — Дазай угробит этого ребёнка, — говорит боссу высокая и красивая женщина с зонтом. — У него свои методы воспитания, — отвечает тот, и Акутагава смотрит ему в глаза, не мигая, словно пытаясь показать, что ничего не имеет против такого обучения (хотя, возможно, слово дрессировка подошло бы куда лучше). Узкий ошейник, жёсткая цепь, короткий поводок — Акутагава может лишь умолять Дазай-сана принять его жизнь таким образом, и ненавидеть и себя, и его за это — хотя себя, конечно, больше. — Убей ради меня. Десятками. Сотнями. Мужчин. Женщин. Детей. Когда-то давно у него, наверное, было сострадание — пока его не выбил тот самый избранный, самый лучший и худший одновременно человек с забинтованными по плечи руками. Первое убийство было ужасным — Акутагава неделю не мог есть и блевал дальше, чем видел. Третье убийство было проще, но всё равно сложным — руки тряслись, и не сразу получилось совладать с Расёмоном. После пятого убийства он пришёл домой, лёг спать и проспал одиннадцать часов. После десятого — пошёл перекусить в ближайшее кафе, даже не заботясь о том, чтобы стереть красные капли с ботинок. Теперь же, когда эти люди сдавленно хрипят, а кровь утробно булькает у них в горле, он чувствует лишь досаду, и раздражает только одно — ожидание, потому что ему не терпится поскорее доложить об успешном выполнении приказа. Акутагаве уже не жаль — он лишь отирает с плаща кровь, моет руки и готовится положить к ногам Дазай-сана весь этот мир — пусть даже в виде холодных, искалеченных трупов. — Предай ради меня. Худший из всех возможных приказов — вот он, именно такой. Мафия приняла больного заморыша когда-то давно, дала ему смысл существования и человека, в которого Акутагава искренне, почти до ненависти поверил. Мафия для Акутагавы теперь — его дом, краеугольный камень его бытия. Он, пожалуй, ничего и не помнит уже в этой жизни, кроме тёмных стен и криков пленников откуда-то с нижних этажей — воспоминания о трущобах спрятались где-то в самых потаённых уголках памяти. Акутагава не знает, как это — выбраться из вечной темноты и снова жить при свете, не знает и не умеет. Ему тут душно, и проклятый туберкулёз мучает лишь сильнее (Акутагаве хочется верить, что это именно он, а не то отвратительное чувство, что люди называют совестью), но выбора у него всё равно нет — двери мафии для него навсегда захлопываются, похищенные у босса Мори бумаги давят тяжестью, сильной, строгой, но Дазай-сан довольно кивает, и этого Акутагаве хватает для того, чтобы жить и чтобы (хотя бы на время) — забыть. — Умри ради меня. Теперь умирать немного страшно и даже, пожалуй, не хочется — Акутагава как никогда осознаёт, что же такое жизнь, что вот он просто живёт и дышит (пусть иногда с трудом), и это так хорошо, что сейчас немного щиплет в глазах. Акутагава с большим удовольствием пожил бы ещё немного (пару деньков, ну пожалуйста), но приказы никогда не обсуждались, не обсуждаются и обсуждаться не будут. Он делает всё, как полагается — находит нужное здание, заходит внутрь — мысли чёткие, ясные, филигранные как никогда раньше. Тот, кого он ищет (кого ищет Дазай-сан) уже тут, и побеждать на этот раз не надо, Дазай-сану хватит и полчаса выигранного времени. Хороший бой, можно сказать, отличный, Акутагава давно о таком мечтал, и он даже не сразу осознаёт, из-за чего кровь вдруг заливает глаза и течёт отовсюду, даже, кажется, из ушей, а ноги отказываются держать его тщедушное тело. Вопросы без ответов лишь тихо повисают в воздухе — почему так больно, почему сердце стучит как сумасшедшее, почему разум уплывает в зыбкое туманное марево и почему нельзя напоследок (пусть даже так ничтожно, распластавшись на полу в луже собственной крови) мельком увидеть, как Дазай-сан смотрит на него — и только на него.