В связке

      Специальная одежда была уже совершенно мокрой и едва ли спасала от холода и пронизывающего леденящего ветра.       Со склона срывалась колючая снежная пыль, при соприкосновении кожи с которой создавалось ощущение, что идёт дождь из маленьких иголок.       Я ждал смерти, понимая, что-либо я один погибну, либо я утащу в холодную могилу нас обоих. Все альпинисты знают: если в горах получить травму, то это вполне можно считать концом. Спуститься с травмой одному невозможно, а с одним товарищем слишком рискованно для него. А отправлять целую экспедицию для спасения одного человека — слишком дорого. Так что я сразу отбросил все мысли о спасении и возвращении домой, когда понял, что сломал ногу, сорвавшись со скалы.       Ярость из-за собственной беспомощности не давала мне покоя. Я не мог ничего сделать. Дотянуться до ответной стены не получалось. Последняя надежда — прусик — упала. Я пытался кричать, но вой ветра заглушал мой голос. Меня и Саймона разделяло всего пятьдесят метров. Но мы не могли связаться друг с другом. До него из-за разбушевавшейся стихии и непрерывной стены из снега, видимо, даже не доходил свет моего фонаря.       Тело затекло. Сломанная нога ныла, причиняя ужасную боль. Я промёрз до костей.       Я думал, что Саймон оставит меня, как сделал бы, кажется, любой на его месте. Но он этого не сделал — дурак и самоубийца.       Перед глазами промелькнул его образ, и невольно вспоминался тот диалог. Причём во всех деталях — всплыло в памяти даже то, что я не заметил сразу: в глазах Саймона было столько досады, печали и некоторого рода злобы и раздражения. Ему не хотелось верить в произошедшее, и он не хотел меня бросать, хоть и чувствовал, насколько наивна вера в чудесное спасение.       Все эти чувства были мне понятны — я сам испытывал их, потому Саймону ничего не нужно было мне объяснять. Даже если бы он решил уйти и оставить меня, я бы понял его. Да, я бы злился, но на него в меньшей степени. Я не мог винить его в правильном выборе и в том, что я сорвался. Хотя, наверное, я просто убеждаю себя в этом, стараясь быть в своих глазах хорошим человеком. И стоило бы Саймону уйти, как в его адрес посыпались бы всевозможные проклятия. Потому что смириться с такой смертью слишком сложно.       Верёвка дрогнула. Я понял, что происходит наверху: мой товарищ, с которым мы находились всю дорогу в связке, перерезал верёвку. Перед глазами пролетела вся жизнь. Ветер, казалось, пародирует голоса знакомых. А я проклинал злосчастную ногу, злясь исключительно на себя.       Мне казалось, что земля ближе. Но я угодил в расщелину. Я попытался схватиться за её ледяные края, но лишь поранил руки и ударился правой ногой. Тело вновь пронзила острая боль. И снова удар. Губы дрогнули, в горле застыл крик, а в мыслях крутилось лишь одно слово:«конец».       Я знал, что до утра меня медленно поглотит холодная темнота. И теперь я изо всех сил старался убедить себя в правильности решения Саймона. Но с каждой минутой это становилось всё сложнее, и я закрыл глаза, пытаясь вспомнить всё хорошее, что было в моей жизни.