you let the devil in, you hold him near

хосок раздевает его неспешно, наслаждаясь широкими плечами, тонкими ключицами, дрожащим в предвкушении животом. хосок целует его скулы, сцеловывает искрящуюся улыбку. расстёгивает джинсы — минхёк инстинктивно подаётся бёдрами навстречу, учащённо дышит. хосок ласкает его через ткань трусов и целует по-настоящему: так, что сердце вдребезги разбивает свою костяную клетку, а нити нервов завязываются в тугой узел в паху. минхёк в ответ раскрывает хосоку свою душу: разрывает хрупкие ткани, со скрежетом рвёт мышцы, пачкает пальцы в кровавом потоке, морщится от противного звука ломающихся рёбер. минхёк, искорёженный, распалённый шёпотом, виснет на хосоке и толкается ему в руку.       пожалуйста, собери меня заново минхёк раздвигает ноги шире, льнёт ближе, под самую кожу. его тело дрожью отзывается на каждый толчок. весь он сейчас — комок нервов, пульсирующий и чувствительный. в минхёке так тесно, что внезапно нечем дышать; минхёка так мало — но хосок просит вечность, чтобы его изучить. и пройтись языком по венам на шее, оставляя за собой влажный след; слизать солёные капли пота с острого кадыка; нарушить все возможные правила безопасности, ставя засос на самом видном месте — к утру тот расцветёт багровыми, вишнёвыми и сиреневыми оттенками; боготворить так, как минхёк того заслуживает. но минхёка так много — он везде: во снах, в реальности, держащий за руку и невесомо целующий, пока никто не видит, в потоке хосоковых мыслей. минхёк рядом — всегда горит ярко и греет.       прошу, останься со мной тёплые шершавые пальцы окольцовывают возбуждённый член, проходясь по всей длине, и лениво поглаживают сочащуюся смазкой головку. минхёк мечется по кровати и почти кричит: надтреснутое «быстрее» отскакивает от картонных стен, бьётся об окна и утопает в хосоке. минхёк нетерпеливо насаживается сам, вцепившись в хосоковы плечи. томный, мутный взгляд его останавливается на плавной линии подбородка и напряжённых мышцах шеи; скачками перебирается выше — минхёк готов кончить от одного только вида этих прикрытых от удовольствия карих глаз и трепещущих ресниц. минхёк — это до безумия жарко; это свежие царапины на хосоковой спине и прерывистое, загнанное дыхание в душной комнате с запотевшими стёклами. минхёк тягучей карамелью застревает в зубах и мёдом растекается по телу. впалая, с выступающими рёбрами, грудь вздымается в бешеном, дьявольском темпе. кажется, ещё секунда — и минхёк взорвётся, опаляя пространство разноцветными, шумными фейерверками. хосок переворачивает его на живот, нежно, будто бы боится сломать, надавливая на спину. минхёк теряется от внезапного ощущения пустоты. руки продолжают осторожно давить. минхёк подчиняется: прогибается в пояснице и цепляется за простынь. громко выдыхает хосоково имя в подушку, когда тот входит под другим, задевающим больше и полнее, углом и сжимает его член, нарочито медленно надрачивая. липкие ладони доводят до исступления, шум в ушах глушит звуки соприкасающейся плоти. минхёк ловит хосоковы губы своими, кусает до бусинок крови и тут же их слизывает. он шепчет, прерываясь на протяжные стоны, о том, как хорошо: до сладостной дрожи в стёртых коленках, до сверкающих созвездий на веках. хосок ускоряется, вбивая минхёка в матрас. не сдерживает себя — низким, охрипшим голосом вскрикивает «блять, миёки», теряя воздух и, кажется, разум тоже. хватает только на мысль о том, что поцелованная солнцем кожа минхёка — настоящий бархат. или шёлк. или его, хосока, спасение и погибель. после очередного глубокого толчка минхёк резко сжимается, вырывая из хосока хриплый рык, и изнывает от струящейся по телу неги. она обвивает талию, согревая низ живота, и развязывается на горячих пальцах хосока. хосок в несколько коротких движений достигает пика, изливаясь минхёку на спину. в последний раз напрягая мышцы, дотягивается до салфеток на тумбочке и вытирает минхёка. изнемождённый, падает рядом и зарывается носом в иссиня-чёрные волосы. они пахнут их общим шампунем, сексом и чем-то терпким, со сладкими, пряными нотами — самим минхёком. хосок расплывается в усталой улыбке. минхёк в полудрёме тянется к хосоковым обветренным губам — у минхёка они тоже искусанные и потрескавшиеся от холода, — и сплетает их языки, смешивая слюну. хосок на вкус — горечь и, прямо на кончике, сахарное «люблю».