месяц двенадцатый

Мне двадцать-плюс, а я грустный и почти-мертвый, опостылевшее колесо Сансары под хомячьими лапками, северные длинные ночи, гололед. Просыпаюсь, шарюсь рукою по покрывалу в поиске смыслов, оглядываю холодно-бежевую комнату взглядом мутным, как запотевшее зеркало. Время тянется, как потерявшая вкус жвачка, которую хочется выплюнуть, но поблизости нет мусорных контейнеров – а прямо на землю плевать её ты не станешь, ведь слышал, что птицы могут проглотить случайно и задохнуться. В этих бетонных обувных коробках перманентная клаустрофобия начинается, за окном серое и графитное, будто карандашный набросок. Декабрь уже так не смыкает руки на шее, как ноябрь, но смотрит так холодно и презрительно, что хочется закутаться потеплее. В его присутствии невольно вспоминаешь, как май целует в губы, вдыхает трепетно жизнь сладким дыханием, и понимаешь, что декабрю целоваться точно не позволишь. Декабрь – дементор, в этом нет сомнений. Больше всего напрягает, что становится трудно чужим в глаза смотреть – этот странный симптом хандры, о котором уже давно узналось. Весь сжимаешься и хочешь поскорее уползти в берлогу, где безопасно, где зона комфорта плотная и светящаяся, как у той сферы в дурацкой рекламе актимеля. Только не знаешь, чем себя занять – и книгу держишь-держишь, но читать не хочется, и фильмы кем-то насоветованные пылятся на старых флэшках мертвым гигабайтным грузом. Начинаешь перебирать альбомы с фотографиями и пластмассовые безделушки, то и дело забрасываемые в ту или иную полку – так ностальгия душит, как неудачно завязанный шарф. Вспоминаешь, как говорили с подругой – "не хочу прошлого". Вообще не хочу прошлого. Даже не убиваюсь, как Сартр, что все прошло и ни крошки хлебной после не осталось – хочу будущности заглянуть в распахнутые глаза-озерца, выловить из них одну-другую рыбу, сохранить под кофтой как приятное воспоминание. Даже если озерца эти покрыты ледяной корочкой, а из рыбок – одни пираньи. Всяко лучше, чем копаться на месте высохшего озера, а потом обнаруживать только неряшливую грязь под ногтями. Так и пишу – год двадцать четвертый, месяц двенадцатый. С морозами на душе теплеет – правда. Не удивляйся, это страна парадоксов, это мир противоречий, царство оксюморона. Наверное, это все гирлянды виноваты. Нелепые огромные ёлки у торговых центров. Коллега, покупающая новогодние наклейки в фикспрайзе. И ты поддаешься всеобщей истерии счастья, отсчитываешь дни до курантов и с безрассудной смелостью ставишь ёлку, прекрасно зная, что наутро она все равно будет завалена котом на боковую. От этого, мне кажется, и теплеет – от того, как мама покупает в Икее имбирное печенье в жестяной банке, как соседи ставят на детской площадке маленькую косую ёлочку. От того, что кто-то придумал бесплотное и бесформенное полотно времени резать, как тесто, на равные промежутки, и отмечать начало нового шампанским с пеплом и обещаниями стать (конечно же) лучше. Мне двадцать-плюс, и, кажется, я еще живой. Еще не пройду кастинг в сиквел к «Тепло наших тел», еще радую собственное осязание бьющейся жилкой пульса. Меньше драматизирую и романтизирую, и небольшими шажочками учусь в реализм. Начинаю ценить с новой силой постоянных окружающих, словно выходишь, как Гарри, из чулана, а кругом жизнь. И плечи от пуховика тяжелые, будто ты один из трех слонов, а то и сама черепаха - а дышится легче. Черт его знает, почему, просто легче. Царство оксюморона, помнишь? И ты банальный, как старый прокуренный консерватор, но думаешь, что вот бы увидеть в тысячный раз Кевина, когда он был маленьким. Или в какой там раз уже (?) задаться вопросом, как можно отыскать в Питере и Москве одинаковые квартиры. Или чистить мандарины в офисе, отсев подальше от коллеги, которая их на дух не переносит. Или разрезать притупившимися лезвиями коньков лед на огромном катке, наблюдая, как неловкие подростки сыпятся разноцветными конфетти дутых курток. И говорить с кем-то за горячим чаем, только не о политиках и выборах, а о чем-то безрассудном и бессмысленном, вроде теорий заговора, новогодних обещаний и фильмов с рейтингом 2.8 на кинопоиске. А потом в одну из предновогодних пятниц в баре на углу у главной улицы разливают темное нефильтрованное и включают колдплеевскую “Christmas lights” в роковой обработке. Друзья оставляют толстостенные пустые кружки и несут себя на танцпол, а снег за окном валит такими хлопьями, что даже покурить, наверное, не удастся. К тебе неуклюже подсаживается мальчик в синем колпаке с меховой оторочкой (почему он синий (???), хочется спросить тебе, ведь у санты был красный). Глаза у мальчика, как златки в янтаре, как ром с ментоловым сиропом. Переходно-градиентные, в общем, и ты залипаешь, как туристическая группа китайцев у «Возрождения Венеры». Он трогательно не выговаривает «р» и засыпает тебе исторических фактов, как подарков в мешок, говорит о каких-то глупостях с серьезным лицом. Улыбается, когда ты смеешься. - Знаешь, декабрь – это дементор. - Глупости. Ты просто забыла, как выглядят дементоры. Декабрь – это Драко Малфой, он кажется поначалу жестоким и грубым, а на деле запутанный грустный ребенок, который, возможно, был влюблен в Гермиону. - Не выдумывай того, чего не было. Златки мерцают, окуная брюшки в янтарь, веснушки на смуглых щеках как йодом нарисованные, и хочется еще хоть на день с ним остаться, чтобы узнать, так ли оно на самом деле. Мне двадцать-плюс, и я живее всех живых, доктор. Я обязательно кинусь обнимать рыжий май, когда придет время, но сейчас и декабрь не так уж плох. Мы с ним подружились и почти не ругаемся больше. Он тот самый плохой подросток, который постоянно задирает сверстников в школе, а дома, в своей комнате, смотрит в окно и хочет верить в чудеса. И я где-то слышала, что они случаются.