Драко Малфой и Виктор Зинчук

Он смутно догадывался, что делает что-то, чего делать нельзя. Трудно было сказать, откуда взялось это чувство. О Выручай-комнате он знал давно, и она никогда не была под запретом ни для него, ни для учеников Хогвартса вообще. В том, чтобы временами наведываться в неё и натыкаться на разные диковинки, тоже не было ничего страшного. И всё же то, как он чувствовал себя сейчас, было что-то.. неправильное. В том, как его ноги гудели от пока ещё смутной, неопределившейся жажды движения, то, как его сердце то неслось вскачь, то чеканило ровный и нечастый шаг, словно подстраиваясь под непривычные звуки – всё это было решительно НЕЛЬЗЯ. В доме у Малфоев не было граммофона. Слушать музыку ему, конечно, не запрещалось, но представить себе мать и отца, слушающих грампластинки, у него совершенно не получалось. И сейчас он никак не мог понять – как, как?? – они могли сознательно отказывать себе в этом удовольствии? Как можно было не хотеть, чтобы твоё сердце вот так подлетало от восторга на каждой высокой ноте и ухало вниз всякий раз, когда руки невидимого музыканта летели стремглав к завершению этого неописуемого чуда? В тот день он привычно бродил между рядами многолетних залежей. И вдруг в одном из закутков, где он прежде не бывал, его внимание обратил на себя пыльный, но вполне ещё привлекательный – почему-то именно это слово пришло ему в голову – граммофон. Возле него лежало стопкой несколько пластинок в бумажных конвертах, и он взял в руки ту, что лежала сверху. На пожелтевшем от времени или влаги конверте было выведено только одно слово на непонятном языке. Сsárdás. Драко не смог бы с уверенностью сказать, что так заворожило его в самом только этом слове. Когда-то давно бабка велела ему послушать что-то, что, по её мнению, должно было пойти ему на пользу – иных причин позволять ребёнку делать что-либо она не признавала – и при нём достала с полки несколько пластинок, одну из которых, осторожно сдув пыль, установила в середину деревянного ящика. Это была магия. Он смотрел, как заворожённый, и даже теперь ему не было трудно воспроизвести в памяти каждое движение сухих и уверенных пальцев. И теперь его руки сами вынули пластинку из конверта, приподняли иглу и.. Драко даже не знал наверняка, какой инструмент слушает. Он знал только, что эти звуки гладят его по лицу, говорят с ним, шепчут ему, переливались прозрачной тёплой водой по звонким округлым камням. Иногда, когда течение становилось слишком стремительным, он зажмуривал глаза и задерживал дыхание, боясь захлебнуться. Граммофон, Выручай-комната, самый Хогвартс – всего этого уже не существовало. Существовала только музыка. Звуки, застревающие где-то в горле, неизвестно откуда взявшийся ветерок и покалывание в кончиках пальцев – как будто бы это он, его руки играли эту мелодию, оживляя её, делая мягкой, податливой, как глина. А мелодия в ответ оживляла его.