mommy

      Осторожно перебирая пальцами по домашней водолазке, Сокджин цепляется за край рукава и отводит его вверх. Он приподнимает ткань, оголяя запястье, смотрит на побагровевшие отметины, а к горлу невольно поступает тошнотворный комок. Ким закусывает нижнюю губу, быстро прячет следы, будто бы кто-то мог его застать за этим (словно кухня сегодня — не его территория), и упирается руками о стол.       Его глаза широко распахнуты, и Сокджин невольно сглатывает переполнившую рот слюну. Смотрит перед собой, но не видит ничего. Ничего реального — лишь прошедшие картины прошлой ночи, вызывающие спазм внизу живота и горячий румянец на щеках. Всего лишь видение, но он чётко ощущает, как его запястья скручивают, занося над головой и привязывая к батарее. И спину дерёт от железной поверхности, и шея затекает из-за того, что сильные напористые руки оттягивают его назад. Больно так, словно всё происходит по новой, и Ким невольно кусает и без того распухшие губы, покрытые мелкими ссадинами, царапает ногтями столешницу и явственно ощущает, как его шею легко прикусывают.       Только вот это не прикус — лёгкое касание чьих-то пальцев.       — Хён, у тебя, кажется, горит.       Сокджин чуть ли не подскакивает на месте и испуганно поворачивается назад. Перед ним Чонгук: с большими тёмными глазами, с непониманием в приподнятых бровях и опущенными уголками губ. Такой Чонгук привычен и даже мил — слишком сильно походит на ребёнка. Только Джин знает, что это не так; только Джин замечает, что на самом деле плещется на дне чёрных омутов.       То непроглядное, ужасающее, заставляющееся содрогаться от одной только мысли о том, что в голове у малого.       — Джин, ёбанный в рот, у тебя реально горит! — выбивает его из мыслей Юнги, бросивший сок, который пил прямо из горла, обратно в холодильник.       Сокджин растерянно смотрит сначала на Юнги, после на почерневший завтрак, а затем вновь на Чонгука. И, тихо извиняясь, быстрым шагами идёт прочь из кухни.       «Я лучше отдохну», — плетёт себе под нос Сокджин, понимая, что так у него точно ничего не получится. Если это будет продолжаться, если мысли так и будут настойчиво лезть в его голову.       Если его личный Дьявол так и продолжит приходить к нему по ночам.       Скрываясь в их с Чимином спальне, Сокджин сразу же валится на кровать, кутается в одеяло и прячется в нём ото всего мира. Он почти задыхается, игнорирует нехватку воздуха и отчасти надеется задохнуться. Или хотя бы спрятаться, чтобы его больше никто и никогда не нашёл. Потому что плакать хочется, грызть уголок наволочки и молить всех возможных богов о том, что всё происходящее — один большой ошибочный сон.       Ибо если это повторится ещё раз, он точно не выдержит.       Если он ещё хоть один раз останется наедине с Чонгуком, мир его точно обрушится на мелкие щепки.       Спроси Сокджина, когда это началось, ответить он не сможет. Потому что время с того момента стало не то тягучим, не то слишком быстро проносится перед глазами различными событиями. И загруженный график не помогает выбиться из всего этого потока. Где бы Сокджин не был, куда бы они не отправились — везде Чонгук. За соседним столом, на стуле рядом. Чонгук в воздухе, Чонгук под его кожей и горячим ядом протекает по самым венам. Джин закрывает глаза и видит Чонгука, открывает — и тот вновь предстаёт пред ним.       У Сокджина просто съезжает крыша.       Потому что когда макнэ признался ему — это было отчасти даже мило. Чонгук всегда казался Сокджину милым, маленьким и невинным. Точно ангел — думал Ким о том, кого чуть ли не собственными руками воспитывал все эти годы. Только он не успел заметить, как маленький цветок в его руках стал взрослым мужчиной. Не понял, когда тихое и невинное «Я тебя люблю» превратилось в томное, опаляющее ухо «Я тебя хочу», оставшееся на коже багравеющими следами, которые Ким ещё очень долго прятал за слоями тональника.       А ещё Сокджин не понимает, почему Чонгуку всегда и всё сходит с рук.       С губ срывается вздох, потонувший в скрипе двери. Сокджин затаил дыхание, прислушиваясь к чужим шагам и содрагаясь от их приближения к его кровати.       Ким даже рукой пошевелить не может — лишь бегает взглядом по темноте и надеется, нет, молит о том, чтобы это оказался кто угодно, но только не Чонгук. Потому что к глотке подступает крик, а к сознанию — истерика. И Сокджин, правда, готов кричать, когда постель рядом прогибается под чьим-то телом, только вот       — Джин-хён, ты как?       Голос осевшего рядом Чимина черкает по сердцу острым ножом. Потому что за него переживает, а он из-за своей слабости только и может, что идти на уступки, в конце концов страдая. Это неправильно, Джин знает. А ещё знает, что сил в себе всё равно не найдёт.       Стянув с себя одеяло, Сокджин смотрит на Чимина. Тот сидит рядом, хмурится. Старший беспокоит его, это понятно по одному только взгляду, и потому Ким кладёт свою ладонь поверх его, чуть встряхивая.       — Всё хорошо, Чимин-и, мне просто нужно поспать.       — Мы поедем в город и заедем за лекарствами. А ты лежи, хорошо? Что мы будем делать без тебя, мамочка?       Чимин улыбается, взяв широкую ладонь Сокджина в свою, согревая теплом и передавая тем самым всю возможную заботу. Пак для него — самое большое лекарство, его исцеление, и Джин правда благодарен, что он зашёл к нему перед уходом. Потому что если бы не Чимин, Сокджин бы уже давным давно загнулся. Испарился из этого мира, стал пеплом, разнесённым по ветру. И Пак каждый раз собирает его по крупицам, помогает встать, двигаться дальше.       Наверное, именно это зовётся любовью?       Нежной и невинной, тёплой и ласковой. Она не оставляет ран на теле и душе, она не ломает изнутри, не вгрызается зубами в кожу, не заставляет кричать и извиваться. Она лечит, а не разрушает. Она тянет к себе, а не отталкивает.       Чимин тянет Сокджина, а не отталкивает, как Чонгук.       Пожелав приятных снов, Чимин покидает их комнату и оставляет Сокджина одного. И тот, проводив его взглядом, вновь укрывается одеялом. Прячется, согреваясь в своём коконе, и прикрывает глаза. Джин пытается не думать о боли в спине и запястьях, игнорирует жар от призрачных касаний к коже и уходит от воспоминаний о прошедшем. Для него остались лишь неведение, тепло и скорый сон, в котором он надеется увидеть нечто светлое.       И, возможно, он увидел бы. Может, даже начал видеть, погружаясь в полудрём, но голос над головой окатывает его холодной волной, возвращая в реальность.       — Мам? Ты спишь?       Сокджин не двигается и, кажется, даже не дышит. Он широко распахивает глаза и смотрит перед собой подрагивающими зрачками. Пытается не трястись, не показывать признаков своего существования — лишь редкими вдохами и выдохами, такими бесшумными и еле уловимыми, что Джин правда чувствует, как воздуха не достаёт в лёгких.       — Ма-ам, — тянется сверху, уже ближе — обладатель голоса склонился над ним, — я ведь знаю, что ты не спишь.       Сокджин шумно выдыхает, и данность звучит подобно команде — одеяло с его головы сдёргивают, позволяя глаза в глаза посмотреть своему жутчайшему кошмару.       — Что случилось, мамочка? Ты заболел? — Чонгук протягивает к нему руку, касаясь дрогнувшего Сокджина и укладывая ладонь на горячую щёку. — Ты такой бледный, но тело горит. Что такое? У тебя жар?       — Чонгук, пожалуйста... — совсем тихо просит Ким, приподнимаясь, отползая от него к изголовью кровати.       Сокджин жмурится и отворачивается, когда Чонгук становится слишком близко. Не смотрит в чёрные глаза, избегает любого контакта, но Чон сам тянется к нему. Сам садится ближе, прижимаясь своей ногой к джинову бедру, охватывает его лицо руками, повернув на себя и заставляя смотреть. Чонгук всё ещё похож на ребёнка. Но Ким понимает, что на деле все совершенно не так.       — Ты не хочешь видеть меня?       — Чонгук.       — Неужели я сделал что-то не так?       Сокджин смотрит на него и кривится, потому что не может так. Потому что парень перед ним грустно хмурит брови, смотрит своими огромными, полными печали глазами. Из Чона прекрасный актёр, Ким это знает, но каждый раз всё равно попадается.       Даже сейчас, поднимая руки, притягивая мальца к себе и крепко обнимая. Прижимая, позволяя обвить свою грудь, и поглаживая по густым волосам. Чонгук в его руках — малое дитя, которое Ким клялся защитить. И он продолжает, оберегает, спасает ото всего мира.       И позволяет делать с собой всё, что тому будет угодно. Потому что слово ребёнка — закон для матери.       — Мамочка, я люблю тебя, — тянет Чон почти неслышно, будто бы плача. И Сокджин прижимает его к себе сильнее, гладит, шепта тихое:       — Я тоже, малыш Гук-и.       — Правда?       — Да.       — Тогда можно я тебя поцелую?       Ким знает: это не просьба — приказ. То, чего желает Чон, то, что мальчишка непременно получит, хоть тысячу раз скажи он нет. А потому даже не пытается сопротивляться, когда Чонгук, отстраняясь, накрывает его губы своими. И даже незажившие раны болят уже не так сильно — просто потому что уже почти привык.       Невинное и лёгкое касание становится напористей. Чонгук разводит пухлые губы Сокджина, проникает языком в рот и, нависая сверху, резким толчком впечатывает старшего к спинке кровати. Ким тихо постанывает, из банальной привычки напирает на плечи, не то отталкивая, не то удерживая его рядом и не отпуская, и открывает рот, позволяя Чону углубить поцелуй. С привкусом горького кофе и собственной крови, просочившейся из лопнувших ранок.       Отпираться по-настоящему Сокджин начинает в тот момент, когда горячие ладони Гука начали забираться под водолазку. Джин протестующе мычит, цепляясь руками за чужие, и именно это, пожалуй, заставляет Чона отстраниться.       — Если ты продолжишь, я буду вынужден привязать тебя снова. А не хотелось бы, ведь ночные раны ещё не затянулись?       Чонгук резко хватает Сокджина за запястья, впиваясь пальцами в свежие раны, надавливая, принуждая старшего вскрикнуть от накатившей боли. На глазах выступили слёзы, и Джин, взглянув на Чона, понял, кто перед ним.       Не привычный, добрый и милый малыш Гук-и. Перед ним Чонгук — тот самый, что приходит к нему в ночных кошмарах: с чёрными мутными глазами, хмурыми бровями и усмешкой на губах. Его Дьявол властный, он не даёт поблажек и воли. Потому что игра идёт исключительно по его плану.       Но Сокджин не хочет. Не сейчас, не когда-либо ещё. Он плачет в голос, отпирается от сильных рук, пытается столкнуть парня с себя, но это лишь сильнее злит Чонгука.       Комнату озаряет звонкая пощечина. Ким валится набок, пряча лицо в ладонях, и тихо всхлипывает, не имея и малейшей возможности совладать со своими чувствами. Его трясет, выворачивает наизнанку, а Чонгук просто продолжает смотреть: нависать над ним чёрной тенью, мрачно оглядывать старшего. В его взгляде — гнев и разочарование. Потому что не приручается, сколько бы он не пытался.       — Чонгук, пожалуйста, — тянет Сокджин, когда младший сдёргивает с себя ремень. Ким пытается уйти, столкнуть его с кровати и просто сбежать, но Чонгук не то чтобы сильнее — Джин просто не может противиться ему. Силы покидают конечности от подступающей истерики, и единственное, что он может — это просить, умолять, безуспешно хватать Чона за руки, чтобы в следующую минуту быть прикованным к собственной кровати. — Чонгук!       — Если будешь орать, мне придётся закрыть тебе рот. Я понимаю, что никого нет, но такие твои крики бесят, — Чон склоняется над ним, берёт его лицо рукой, осматривает след от собственной ладони. А затем заглядывает в сами глаза. — Хотелось бы, чтобы с этих губ срывалось что-то другое.       Сокджин роняет очередное «Чонгук», такое тихое, тонущее в собственных всхлипах. Дёргает руками, надавливая на свежие раны, раздирая запястья в кровь, что тонкими полосами стекает к плечам, и отворачивается, жмурясь от укусов в собственную шею. Кусает губы, смотрит вверх, на светлый потолок, и старается не издавать лишних звуков. Потому что знает, что за данным последует наказание. А ему страшно не хочется в очередной раз прятать следы — с каждым разом всё сложнее.       Нервно дёрнув ногой, Джин чуть было не задевает пяткой Чонгука. Но тот делает вид, что не замечает этого — разводит его колени, устраиваясь между ними, и ведёт руками по бокам вверх, задирая ткань водолазки. Сокджин чувствует прошедший по коже холодок, жмурится, когда Чон большими пальцами надавливает на соски, и выдыхает через рот, выпуская первый стон. Это удовлетворяет младшего, и он, наклоняясь к лицу, поддевает нижнюю губу передними зубами, чтобы затем, несильно прикусив её, завлечь в новый поцелуй.       Чонгук напоминает Сокджину голодного зверя, который никак не может утолить свою жажду. И он сгорает под прыткими руками макнэ, чуть ли не волком воет, когда тот сдёргивает с него домашние штаны, и в очередной раз просит прекратить, но хмурится, стоит смазанным пальцам войти в него.       Не растягивает долго — знает, что после прошедшей ночи этого и не нужно. Но больно всё равно, сколько бы Чон раз в него не проникал. Все, как первый, и Сокджин выгибается, протяжно простонав от неприятных ощущений из-за боли. Никогда не привыкнет, просто не хочет привыкать. Это неприятно, почти мерзко, но он терпит — ломает ногти о деревянную поверхность, пару раз ударяется затылком и до боли тянет спину. Но терпит.       Потому что это Чонгук. Маленький и милый Чонгук. Тот, что всегда бежал к нему, когда что-то случалось, тот, кто просил у него советов. Именно к Сокджину мальчишка прибегал в поисках тепла и еды, именно у него он просил посидеть вечером из-за волнения перед концертом или того, что просто не мог уснуть. Именно в его кровать он просился, говоря, что «с мамочкой тепло», что у Кима большие руки, которые заменяют ему одеяло. И Сокджин влюбился в эту невинность, разрушающуюся теперь под животным неутолимым голодом, которым одаряет его Чон.       — Не плачь, мамочка, — Чонгук целует его в щёку, утирает дорожки слёз и прижимает к себе. Руки ноют, спина, кажется, содрана ещё сильнее, а чувство члена внутри не приносит удовольствие — хочется только сбежать. — Я ведь люблю тебя.       — Гук-и... — всхлипывает Сокджин, прежде чем разразиться новым стоном. Задевать простату — как ножом в самое сердце его гордости.       Ким отворачивается, прячет лицо в собственном плече, но его всё время поворачивают к себе обратно. Требуют смотреть, не отводить взгляда. Чонгук не терпит неповиновения, а потому Джин вынужден смотреть и тонуть в его чёрных глазах. Тех самых глазах, что преследуют его по ночам в самых жутчайших кошмарах.       Но самое дерьмовое в этом всём, что Сокджин поддаётся; что ему нравится — эта властность, это усмирение. И сколько бы он не кричал, не вырывался, моля о пощаде, чтобы хоть в этот раз его оставили в покое, он всё равно возбуждается, всё равно стонет и постыдно кончает, когда доходит до точки кипения.       Когда Чонгук отстёгивает его, запястий он почти не чувствует. Может, потому Джину не больно, когда младший промывает их раствором, накладывая чистые повязки, а после целуя в самые костяшки. Сокджин смотрит на это измученным взглядом, но всё равно улыбается, когда Чонгук поднимает на него глаза. «Он милый, — думает Сокджин, притягивая того к себе и обнимая. — Мой милый малыш Гук-и».       В какой-то степени Ким понимает, что это безумие. Но не сейчас, когда мальчишка в его руках. Он не поймёт это даже тогда, когда останется в комнате один, облеплённый собственными мыслями, даже не догадается об этом, когда, переодевшись, ляжет обратно под одеяло.       Осознание к нему придёт лишь тогда, когда дверь в комнату откроется и на её пороге появится Чимин.       И тогда Сокджин будет плакать: в голос, навзрыд, срывая голос и не имея возможности внятно связать и слова. И Паку ничего не остаётся, кроме как скинуть пакет с лекарствами на пол, прижать старшего к себе и гладить по голове.       — Хён, ну же, тише, всё хорошо, — шепчет Чимин, а сам непонимающе оборачивается, когда на свет из прохода ложится тень.       И смотрит в тёмные глаза, наполненные тем, что разгадать может только Сокджин.