Под каким из небес

Он уже успел забыть, каково это – просыпаться вот так, как от удара, рвано хватая воздух, держась за отрывистыми рывками вздымающуюся грудь. Рядом сонно заворочался Ваня. — Вань, где твои сигареты? — На кухне посмотри… Как-то совершенно внезапно Мирон обнаружил себя у кухонного окна, жадно, до рези в горле затягивающимся уже второй сигаретой. Позёвывающий Ваня бочком подошёл, осторожно обнял за упрямые острые плечи. — Заебал ты, Мир, своими ночными бдениями…Что случилось, что ты опять за раковые палочки схватился? — Ваня, мне нужно в Берлин, – сказал он, отчего-то задыхаясь. – Дай мне неделю. Ладони, так вольготно лежавшие на плечах, закаменели. — Чтобы ты опять побитой собакой приполз и месяц из кельи не вылезал? Нет! — Пять дней! – обернувшись, Мирон умоляюще посмотрел в глаза. – Всё будет хорошо, просто дай мне глотнуть воздуха. Мало кому удавалось побороть несгибаемое еврейское упрямство. Ваня закурил, пристально разглядывая канал за окном, таинственно мерцающий слюдяными брызгами под фонарным светом. Тихо сказал: — Я тебе кто – надзиратель или рабовладелец, чтобы запрещать или разрешать? Ну, езжай. Саднящее чувство вины ещё жгло подреберье, шипело, поднимая змеиную головку, но вскоре должно было отступить, снесённое шквалом волнительной дрожи, ощущения расстилающихся под ногами миль и километров будущей дороги – неотъемлемая часть любого путешествия. И очень скоротечная. Аэропорт Шёнефельда ещё даже не успел захлестнуть его равнодушной суетой, а внутри уже наливалось привычной тяжестью чувство отчуждённости, одиночества в толпе, давящее, тягучее, и – стыдно признаться – привычное, обжитое до последнего уголка. Бурлящий людской поток подхватил его, поволок мимо призывно блестящих витрин, мимо уютных кафе и сувенирных лавочек, тащил, пока не выплюнул, наконец, на улицу. На небольшом пятачке, в безопасной удалённости от охраны аэропорта, расположилась группка хипповатых (читай, бомжеватых) музыкантов. Акустическая гитара, саксофон, какая-то хреновина вроде тамбурина –диковатое собралось трио. Подавали в промозглое ноябрьское утро явно мало и неохотно, но заросший до состояния кроманьонца лидер банды не отчаивался. Косматый, обвешанный дикарскими бусами, похожий на языческого божка, он сверкал белозубой улыбкой, радостно колотя по своему тамбурину, явно влекомый каким-то своим внутренним ритмом, не зависящим от глупых внешних условностей. В любой другой ситуации Мирон просто прошёл бы мимо. — Жида, подожди… Мирон смотрит на замёрзшего побирушку, который однообразным механическим движением крутил ручку шарманки, издающей унылые блямкающие звуки, затем переводит возмущённый взгляд на роющегося в карманах Диму. — Дим, у нас денег хуй да нихуя, а ты решил всех местных нищих облагодетельствовать? — Я всегда подаю, – отзывается Дима, ссыпая всю найденную мелочь в картонный стаканчик. Мирон саркастично хмыкает. — Ну да. А ещё кормишь и выхаживаешь всех встречных помойных собак, говоришь комплименты страшненьким тёлкам, уважаешь маразматичных старушек. Франциск Азисский, защитник угнетённых и обездоленных. Скажи, Дима, а может, ты и меня из жалости подобрал, как слепенького щенка? Дима опять останавливается, смотрит на него с улыбкой. — Конечно. А ты что себе надумал? Мирон молча кинул в гитарный футляр несколько купюр, кивнув ответ на белоснежный высверк из свалявшейся бороды. Там, наверху, наконец-то решили переключить тумблер, и хмуро-неопределённые тучи, грозно ворочавшиеся над городом, наконец-то рассыпались редкими, но крупными снежинками. Мирон запрокинул голову во внезапном порыве, ртом и ресницами ловя снежные хлопья, что сыпались и сыпались из распоротого брюха туманно-серого облачного зверя. Под каким из этих небес искать призрак Вагабунда? Под каким из небес… Он уже устал считать подколки судьбы. Хозяйка съёмной квартиры оказалась русской еврейкой, из тех, что на волне постсоветской эмиграции внезапно вспомнили про бабушку – узницу Биркенау, и рванули в кающуюся Германию. Говорливая, шумная, она быстро ощупала острыми глазками его резкий профиль, оценила дорогой бумажник (Мамай постарался, с его чёртовой тягой к дорогим аксессуарам) и часы, и тут же растеклась сладко-навязчивой лужей, невзначай переведя тему на свою незамужнюю дочку, умницу и красавицу, ах, как она готовит гефилте фиш, Мирон, я непременно принесу вас угостить, вы влюбитесь с первого кусочка! Светски улыбаясь, Мирон упорно теснил её к выходу, с трудом подавляя острейшее желание наподдать коленом под необъятный зад на прощание. Захлопнув дверь, перевёл дух. Разом навалились усталость и недосып последних недель, поэтому он, почти не раздеваясь, рухнул на диван, мысленно обещая себе встать через часик. Встать пришлось часика через четыре, и то из-за звонка Муродшоевой. Женя светским тоном задавала формальные вопросы, как, мол, долетел, что там с погодой, и тем острее звучали между строк вопросы незаданные. Наконец Мирон мягко перебил её: — Женюр, я тебя просто умоляю, не переживай ты так, а? Со мной всё нормально, это даже не хандра, это пройдёт, даже бухать не буду, обещаю. Честное слово, я не покончу с собой здесь хотя бы из уважения к тебе – кто ещё будет заниматься перевозкой моего бездыханного тела на Родину? Женя на секунду замолчала, и сказала с непередаваемой нежностью: — Идиот! И бросила трубку. — Идиот, – покладисто согласился с ней Мирон, следя за пляшущими на потолке тенями. В вихре снежинок бесполезно догорал первый из отпущенных ему пяти дней. Справедливо решив, что на остаток вечера никаких далекоидущих планов строить не стоит, Мирон, переодевшись в шмотки поприличней, спустился в приятный ресторанчик на соседней улице. Неброская мебель, haut cuisine, приглушенные звуки классики джаза. Где-где, а здесь он точно не ждал приветов из прошлого. Им с Димой тогда такие места были не по карману, а сейчас он просто наверняка верен своей привычке ходить только в знакомые едальни. За соседним столиком лениво тянула коктейль невероятной, совершенно нездешней красоты мулатка. Мирон невольно остановил на ней взгляд. Пластично-рельефная, словно вся отлитая из длинных лёгких мускулов, она сидела, охватив длинными ладонями высокий стакан, и рассеянно смотрела в окно. Вдруг, чуть качнув головой, перевела взгляд на него, улыбнулась одними лишь чудными золотисто-ореховыми глазами. — …а он, значит, великий художник? — Блядь, Мирон! Что в твоём понимании великий? Кто-то и на абстракционистов молится. — А я не художник, я не разбираюсь. Вот ты что считаешь безоговорочным показателем мастерства? Дима задумался, кончиками пальцев выстукивая по его голой спине какой-то бодрый марш. — В портретах я всегда обращаю внимание на глаза. Знаешь, Миро, до сих пор собой горжусь, что я нашёл ту смесь кобальта, берлинской лазури и серой пейны, палитру цвета твоих глаз. Если глаза живые, значит, и художник хороший. Мирон пытается с ним ещё поспорить, но Димины горячие губы уже разрушили строй его аргументов, а сильные руки уже опрокинули на кровать, задав настроение дальнейшим действиям. По-хорошему, после плотного ужина, да ещё в такую собачью погоду, залечь бы в тёплую нору и не вылазить до завтра, но Мирон решил пройтись извилистыми улочками, проверить, насколько изменился город. Дома выплывали из расчерченной белыми мушками темноты, подсвеченные изящно выгнутыми коваными фонарями. Он узнавал – и не узнавал знакомые места. Вот этой картинной галереи, например, здесь совершенно точно не было. Приоткрылась тяжёлая резная дверь и оттуда выскользнула приземистая фигура в серой парке, быстрым движением накинула капюшон – только мелькнула под короткий тёмный ёжик обритая голова с высокими залысинами. Оторопев, Мирон смотрел в быстро удаляющуюся спину. Тяжёлая, словно бы раскачивающаяся из стороны в сторону, походка, вечные руки в карманах, с широко расставленными локтями. Не может такого быть?! Не давая себе опомниться, рванул за уходящим человеком, петляя как заяц, мучимый сюрреалистичным ускользающим счастьем, дважды терял эту серую спину среди туристических групп, вновь выхватывал взглядом… Наконец нагнал, схватился за плечо отчаянным жестом передумавшего самоубийцы, цепляющегося побелевшими пальцами за перекладину моста… И отвернулся, смущённо извиняясь на первом вспомнившемся языке перед каким-то совершенно ошалевшим арабом. Призрак Вагабунда выплыл из забвения, поманил и исчез в темноте, оставив отголоски колкого смеха. Мысленно извинившись перед Женей, Мирон незамедлительно надрался в ближайшем баре. …О чём горько пожалел на следующее же утро, проснувшись на полу с невыносимой головной болью. Один пропущенный звонок в Вайбере от Жени, один от Порчанского, и три – от Мамая. Мирон раздражённо смотрел на экран айфона – за ребёнка или за психа они все его принимают?! Хотя самому себе врать о причинах злости, конечно, не имело смысла. Ваня молчал во всех существующих мессенджерах. Робкая мысль о том, чтобы самому набрать и как-то объясниться была малодушно задавлена в корне. Подумаешь, три дня не разговаривали. Вздохнув, Мирон встал и обречённо потащился в душ. Если уж нельзя убежать от прошлого, остаётся только пойти ему навстречу. Сколько приятных летних часов было убито валянием на траве в парке возле Берлинского кафедрального собора. Им выпало неслыханное счастье – целый день праздного ничегонеделанья. Сначала Дима пробовал было достать свой неизменный походный альбом и огрызки карандашей, потом плюнул. Они лежал, голова к голове, выдохшиеся за жаркий день, абсолютно счастливые. Мирон одним глазом косится на громоздкий собор. — Мрачная хреновина. Вот она, главная догма практически всех религий – человек должен сознавать свою ничтожность в Храме Божьем. — Так уж себе мрачная, – недовольно фыркает Дима. – Вот Костница – да, мрачновата. Это величие, это размах человеческого гения, а если всякие жиды пархатые, которых всё к кибуцам и синагогам тянет, на этом фоне ничтожеством себя чувствуют, так это не художника вина. — Архитектора, ты хотел сказать. —Художника, – упрямо повторяет Дима. – Мы все сначала художники, просто кто-то потом в холст не умещается, переносит свой талант на площадки побольше, поматериальней. Он хочет сделать своим полотном реальный мир. Взгляни… Мгновенно загоревшийся любимой темой, Дима подтягивает Мирона повыше, кладёт тяжёлую ладонь на затылок, вертит его головой как перископом. Острые шпили-кресты куполов, штопором вспоровшие небесную гладь, в отрыве от земной тверди уже не выглядят ни грозными, ни мрачными – паутинные кружева на лазоревой эмали. — Видишь? Миро, ты понимаешь, что этот безумец расписал своими красками небо? До собора Мирон так и не дошёл. В паре кварталов остановился, чувствуя всеми фибрами – где-то рядом то, что он ищет. Долго плутал извилистыми улочками, ведомый какими-то внутренним толчками под диафрагмой, пока не уткнулся в два обшарпанных дома, сомкнувшихся глухой стенкой. В этом тупике даже фонари не горели, тем более странно смотрелась распахнутая дверь, гостеприимно зияющий провал в никуда. Мирон долго смотрел в кромешную тьму проёма, пока не стало невыносимым чувство что там, в этой темноте кто-то есть, просто ждёт, пока его окликнут, кто-то ищет его, пытается дотянуться. Он тихо сказал по-русски: — Я здесь, я пришёл…Я тебя жду. Дима хмуро посмотрел в окно своей мастерской, в котором виднелись купола собора. Почему-то внезапно и остро захотелось оказаться там, на площадке перед главным входом. А впрочем, да ну его, к ебени матери, чего он там в этом соборе не видел.