Stay with me

Квартира Селины наполнилась разнообразными звуками: полицейские о чем-то переговаривались между собой, задавали вопросы Брюсу, из их раций периодически доносилось шипение, тяжёлые форменные ботинки глухо стучали по паркету, из всё ещё открытого окна на кухне доносился шум проливного дождя. Селина вынырнула на поверхность, отвлекаясь от своих мыслей. Она сидела на стуле, подтянув ноги к груди и обняв себя за колени. Было холодно — мелкая дрожь проходила по телу, а перед глазами всё ещё стояли ужасные образы из прошлого, которые она увидела как наяву. — Селина. — Брюс присел рядом, заглянул ей в лицо. — Ты меня слышишь? Она с трудом сфокусировала взгляд. Он был здесь. Рядом. Это помогало. — Мне… — голос сорвался, она сглотнула и попробовала снова. — Мне нужно позвонить. Сейчас. Прямо сейчас. — Кому? — Брюс нахмурился, но не стал спорить. — В Бонн. Дяде Эрвину. — Селина схватила его за запястье, пальцы дрожали. — Пожалуйста, Брюс. Это важно. Я должна узнать… Я должна знать правду. Он не задал больше ни одного вопроса. Просто кивнул, поднялся, прихрамывая, и через несколько секунд вернулся с её телефоном. Протянул, затем закрыл окно, сел рядом на край стула, положил руку ей на спину — тёплую, тяжёлую, не дающую провалиться обратно в пустоту. Селина приняла телефон, разблокировала дрожащими пальцами. Нашла номер. Нажала вызов. — Дядя Эрвин, простите, что звоню вам так поздно, — выдохнула она в трубку, когда на том конце ответили. — Селина, дорогая, что случилось? Что-то с Брюсом? — Голос Вернера был сонным, встревоженным. — Нет-нет, дядя, с ним всё в порядке. О, господи, у вас же три часа ночи! — Она поднесла ладонь ко лбу и принялась растирать его пальцами. — Простите меня, я не могла ждать. — Ничего, дорогая. Рассказывай, что произошло. Селина зажмурилась, чувствуя, как рука Брюса на спине слегка сжимается, напоминая, что она не одна. — Мне нужно кое-что спросить. Брюс почувствовал, как напряглась Селина, и машинально придвинулся ближе, почти касаясь плечом. Он не знал, о чём она собирается спрашивать профессора, но ровный, безэмоциональный тон её голоса заставил его внутренне сжаться. — Вы знаете что-нибудь о том… что меня в детстве напугали или… — она запнулась, но всё-таки договорила почти шёпотом, — изнасиловали? Моя память часто подкидывает мне ложные воспоминания, и сама я не могу разобраться, где правда, а где вымысел. В трубке повисла тишина. Слишком долгая. — Дядя Эрвин, почему вы молчите? Так это правда? — Да, мейн херц, — голос Вернера был глухим, с хрипотцой. — Тебе было четыре. Ты гуляла с няней на детской площадке возле вашего дома в Чикаго. Он выкрал тебя. Брюс замер. В груди что-то оборвалось. Он смотрел на профиль Селины — бледную щёку, сжатые губы, опущенные ресницы, — и не мог пошевелиться. Четыре года. Ей было четыре года. — Его звали мистер Смит, — медленно, тихо проговорила Селина. — Он был нашим соседом. — Что ты помнишь? — Почти ничего. Я помню его лицо… он навис надо мной и что-то говорил. Он называл меня по имени, да, точно… — Селина зажмурилась. — Помню, сидела на земле, прислонившись спиной к какой-то стене. И запах. Отвратительный запах. Мусорные баки… Брюс почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, давно знакомое — то самое чувство, которое когда-то толкнуло его надеть маску и выйти на улицы Готэма. Ярость. Но сейчас не было ни маски, ни Готэма. Был только он и его жена, которая в четыре года сидела в переулке между мусорными баками, пока какой-то ублюдок нависал над ней. Он сжал свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и заставил себя дышать ровно. Не сейчас. Сейчас он нужен ей здесь, в этой комнате, живой и спокойный. Всё остальное потом. — Когда няня поняла, что тебя нет на площадке, все тут же бросились на поиски, — продолжал Вернер. — Он затащил тебя в переулок между домами. Когда там появилась твоя мать и ваши соседи, он стоял над тобой со спущенными штанами. Нам так и не удалось выяснить, что конкретно там случилось. Он сильно напугал тебя, Селина, но не трогал своими погаными руками, это мне точно известно. Тебя осматривали врачи, была экспертиза… — Этот урод… — Голос профессора оборвался. Селина молчала. Брюс видел, как дрожат её плечи, и ладонью, всё ещё лежавшей на её спине, начал медленно поглаживать, выписывая круги между лопаток. Он не знал, помогает ли это, но не мог просто сидеть и ничего не делать. — Твоя мать не могла себе простить, что в тот день не пошла с тобой сама. Она ведь была уже на последнем сроке и в тот день неважно себя чувствовала, но всё равно только себя считала виноватой в том, что случилось. — На последнем сроке? — переспросила Селина. — Дядя, она была беременна? — Да. Ты не помнишь этого? — Нет… Где этот ребёнок? Что с ним? — Из-за всего этого ужаса спустя несколько дней у Габриэль начались преждевременные роды. Ребёнок умер, Селина. — Это была девочка? — Девочка. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, необратимые. Брюс закрыл глаза. У неё была сестра. Которая умерла, потому что какой-то человек решил, что может сделать с четырёхлетней девочкой всё, что захочет. — Господи, — прошептала Селина. Брюс открыл глаза и посмотрел на неё. Она сидела, глядя в одну точку перед собой, и он видел, как её лицо медленно меняется — от шока к чему-то ещё, более глубокому. Он не знал, что происходит у неё внутри, но чувствовал, что это важно. Что-то сдвинулось. Он не стал её прерывать. Просто сидел рядом, чувствуя, как под его ладонью постепенно перестаёт дрожать её спина. — Селина? — Голос Вернера вернул её в реальность. — Ты там? — Да, дядя. Я… — она замолчала, собираясь с мыслями. — Спасибо. Спасибо, что сказали правду. — Ты не разговаривала год или полтора после этого. Генрих и Габи пережили ужасное горе, но вы всё-таки сумели с ним справиться. Так нам всем казалось тогда. Очевидно, это не так. Мы никогда не вспоминали тот случай. — Я поняла. Простите, что разбудила. Спокойной ночи, дядя Эрвин. — Береги себя, мейн херц. Селина нажала отбой и опустила руку с телефоном на колено. Некоторое время она просто смотрела в одну точку. Брюс молчал. Ему хотелось спросить, что она чувствует, хочет ли поговорить, нужно ли ей что-то — но он понимал, что сейчас лучше просто быть рядом. Он осторожно убрал руку с её спины и взял её ладонь в свою, переплетая пальцы. Её пальцы были холодными, но она ответила на пожатие. — Ты как? — спросил он негромко, когда пауза затянулась. — Уже лучше, — ответила Селина. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Она опустила ноги на пол, выпрямилась, но руку не убрала. — Они хотят поговорить со мной? — Да, — Брюс кивнул в сторону гостиной. — Я ничего им не обещал, у тебя стресс, и… — Я поговорю, — перебила его Селина. В её голосе появилась сталь. — Пусть этому ублюдку мало не покажется. Брюс внимательно посмотрел на неё. В её глазах больше не было той растерянности, что в первые минуты после того, как она очнулась. Там горело что-то другое — решимость, которую он хорошо знал. Он видел её в зеркале много раз. Брюс кивнул. — Хорошо. Он поднялся, потянул её за собой, и, когда она встала, обнял, прижимая к себе. Селина уткнулась носом ему в грудь, тяжело вздохнула. — Я не верю, что всё это было со мной, — едва слышно произнесла она. Брюс прижал её крепче, одной рукой поглаживая по голове. В нём всё ещё клокотала ярость — на того человека, на судьбу, на весь мир, который позволил этому случиться с четырёхлетним ребёнком. Но сейчас важно было только одно. — Всё в прошлом, любимая, — сказал он, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. — Я здесь, рядом. Тебя никто больше не обидит, слышишь? Селина не ответила, но он почувствовал, как она кивнула, уткнувшись ему в грудь. И в этот момент Брюс понял, что, возможно, впервые за много лет — может быть, впервые с того дня в переулке, где умерли его родители, — он чувствует не просто желание защищать, а что-то более важное. Способность быть опорой. Не Бэтмен. Не символ. Просто человек, который держит в руках другого человека, и этого достаточно.

***

неделю спустя

Она не слышала, как открылась дверь. Мисс Симмонс сидела за столом в своём кабинете, пальцы бегали по клавиатуре, глаза впивались в строчки кода, которые мелькали на экране. Файлы уходили на флешку — маленькую, чёрную, едва заметную в темноте. Ещё несколько минут, и она сможет уйти. Ещё несколько минут, и у неё будут доказательства. Документы. Чертежи. Всё, что скрывал Фокс. Всё, что могло бы спасти Готэм, если бы Уэйн не предпочёл держать это в секрете. Она была так сосредоточена, что не заметила, как щёлкнул выключатель. Свет залил кабинет, резкий, беспощадный. — Мисс Симмонс. Она вздрогнула, вскинула голову. На пороге стоял Люциус Фокс. Рядом с ним — молодой человек с жетоном на ремне, с бледным лицом и рукой на кобуре — Детектив Блэйк. Симмонс быстро отдёрнула руку от флешки, но было поздно. Фокс всё видел. И Блэйк тоже. — Мистер Фокс. — Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Я не ожидала вас увидеть в такое время. Работа над отчётом для комиссии по ценным бумагам затянулась, и я решила… — Не надо. — Голос Фокса был тихим, но в нём чувствовалась сталь. Он шагнул в кабинет, и она инстинктивно отодвинулась вместе с креслом, словно надеялась слиться с ним. — Я знаю, что вы делаете. Брюс знает. Мы знаем уже несколько недель. — Брюс? — переспросила она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку. — Вы имеете в виду мистера Уэйна? Того, кто бросил компанию на произвол судьбы, пока прятался в своём особняке? Или того, кто… — Мисс Симмонс, — перебил её Блэйк, делая шаг вперёд. Его голос был спокойным, профессиональным, без намёка на угрозу. — У нас есть ордер на обыск вашего рабочего места и изъятие электронных носителей. Я попрошу вас не делать резких движений. Она посмотрела на него. Потом на Фокса. Потом на флешку, которая всё ещё торчала из порта ноутбука. — Вы не понимаете, — сказала она, и в голосе вдруг появилась страсть, та самая, которую Брюс запомнил в тот вечер, когда люди Бэйна захватили офис Wayne Enterprises. Она кричала тогда, что нельзя связываться с «психом в маске». — То, что скрывает Уэйн, могло бы спасти этот город. Миллионы людей. А он прячет технологии, которые… Бэйн хотел… — Бэйн, — повторил Фокс, и это имя прозвучало как приговор. — Человек, который оккупировал Готэм. Который держал город в страхе полгода. Который убивал, пытал, взрывал. Вы помогаете его делу. Вы помогали ему с самого начала, не так ли? Она молчала. Её лицо побледнело, но глаза горели — фанатичным, безумным огнём. — Бейн хотел вернуть власть народу, — прошептала она. — Он хотел очистить Готэм от коррупции. Уэйн и вы… Вы построили этот реактор, но побоялись его запустить. А он мог дать городу дешёвую энергию. Мог изменить всё. И Бэйн знал это. Он хотел… — Бэйн хотел уничтожить Готэм, — жёстко оборвал её Блэйк. — Я видел, что он сделал с этим городом. Я видел, — повторил он. — Вы помогаете убийцам, мисс Симмонс. Называйте это как угодно — идеологией, борьбой за справедливость, — но это называется предательством. Она замолчала. Глаза её потухли, плечи опустились. Фокс медленно подошёл к столу, вынул флешку из ноутбука, положил в карман. Она не пыталась ему помешать. — Я доверял вам, — сказал он, глядя на неё с болью. — Я считал вас одной из лучших. Вы были умны, талантливы, преданы делу. Но вы предали не меня, мисс Симмонс. Вы предали Готэм. И саму себя. Она не ответила. Сидела, глядя в одну точку, пока Блэйк вызывал по рации патрульных, пока офицеры заполняли кабинет, пока её поднимали с кресла и надевали наручники. Она не сказала больше ни слова. Когда дверь за ней закрылась, Фокс тяжело опустился на стул. — Я не хотел верить, — тихо сказал он. — Когда Брюс сказал мне, что это кто-то из своих, я надеялся, что он ошибается. Но он редко ошибается, — заключил Фокс, подняв взгляд на Блэйка. — По крайней мере, в таких вещах. — Вы знали? Что она с самого начала работала на Бейна? - спросил Джон. — Брюс догадался, когда восстановил хронологию кражи акций. Отпечатки пальцев, доступ к системам, знание, где искать. Всё указывало на кого-то с высоким уровнем допуска. Он просто ждал, пока она сделает ещё один шаг. — И дождался. — Блэйк покачал головой. — Реактор. Она искала чертежи реактора. — Она их не найдёт. — Фокс усмехнулся. — Мы их спрятали так, что даже сам Брюс не смог бы найти, если бы не знал, куда смотреть. Фокс вмиг переменился в лице, тяжело вздохнул, провёл рукой по лбу. — Знаете, детектив, я всегда был против методов Бэтмена. Считал, что это неправильно — когда один человек берёт на себя то, с чем должно справляться общество. Но теперь я понимаю… — Что? Фокс поднялся, одёрнул пиджак. — Что иногда обществу нужен тот, кто покажет дорогу. Не герой в маске, который всё делает в одиночку. А человек, который объединяет других. Который создаёт систему, в которой каждый делает то, что умеет лучше всего. Вы — полицейский, я — инженер, Брюс… Брюс — тот, кто видит на несколько шагов вперёд. — Вы говорите о Совете. — Блэйк понимающе кивнул. — О том, что он задумал. — Да. — Фокс посмотрел на него. — И мне кажется, это может сработать. Блэйк ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Они вышли из кабинета вместе, оставив за собой пустую комнату и выключенный свет. В коридоре их ждал Альфред — Брюс прислал его, чтобы отвезти Фокса к нему. — Хорошая работа, детектив, — сказал Фокс на прощание. — Брюс был прав, что позвал именно вас. — Скажите ему, что я всегда на связи, — ответил Блэйк, уже направляясь к лифту. — Мы все теперь в одной команде.       

***

15 декабря

Она больше не просыпалась по ночам. Или он просто перестал замечать? Брюс ловил себя на том, что не может вспомнить, когда в последний раз видел в её глазах ту, другую. Тени прошлого отступали, уступая место чему-то новому — растущему внутри неё, внутри них обоих. Они вернулись в Мэнор в начале осени. Брюс долго не решался на этот шаг — слишком многое связывало его с этим домом. Здесь он в последний раз видел родителей живыми. Здесь провёл годы в затворничестве, превратив особняк в мавзолей собственной жизни. Здесь впервые встретил Селину — тогда, больше года назад, когда Альфред привёл её зашивать рану, а она смотрела на него с вызовом и любопытством, не подозревая, чем обернётся эта встреча. Но Селина оказалась сильнее его страхов. Она сказала: «Это твой дом, Брюс. Или тебе так нравится по утрам стоять под дверью ванной комнаты в моей квартире?» — и он сдался. Как сдавался перед ней всегда, даже когда не хотел себе в этом признаваться. Они переехали в конце сентября, когда листья на деревьях только начали желтеть, а по утрам над лужайками стелился туман. Альфред встретил их на пороге — с подносом чая и таким видом, словно ждал этого момента всю жизнь. Брюс тогда улыбнулся, глядя, как его старый друг обнимает Селину, и впервые за много лет почувствовал, что вернулся домой. Теперь декабрь укутал Мэнор в снежное одеяло. Старые стены, помнившие траур и одиночество, отапливались теперь не только каминами, но и теплом, которое Селина принесла с собой. В гостиной, где столько лет не произносили ни звука, теперь звучали голоса друзей. На кухне пахло выпечкой, которой Альфред баловал Селину. В библиотеке, где Брюс когда-то прятался от всего мира, теперь стояло кресло-качалка, в котором она любила читать по вечерам. Зимний свет, мягкий и голубоватый, просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отражаясь от сугробов за окном. В этой комнате, где Брюс провёл столько бессонных ночей, терзаемый прошлым, он теперь учился спать спокойно. Рядом с женщиной, которая подарила ему будущее. Он проснулся от тишины — не той, пустой и звенящей, которая бывает в городе, а мягкой, приглушённой, словно весь мир накрыло пуховым одеялом. Снегопад, начавшийся ещё вечером, утих, оставив после себя белое безмолвие. Селина лежала рядом — он чувствовал тепло её тела, слышал дыхание, но что-то было не так. Брюс приоткрыл глаза, не двигаясь, привыкая к полумраку. Её дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым. Она не спала. Он уже хотел окликнуть её, когда почувствовал, как она медленно садится, свешивая ноги с кровати. Лунный свет, проникающий сквозь шторы, скользнул по её силуэту — округлому, тяжелому, такому непохожему на ту Селину, которую он встретил почти два года назад в этом самом доме. Она провела рукой по животу — движением, которое стало привычным за последние месяцы, но сейчас в нём было что-то другое. Ищущее. Непонимающее. А потом она встала и бесшумно двинулась в ванную. Снежный свет за окном придавал её фигуре почти призрачные очертания, и на мгновение Брюсу показалось, что она растворится в этом серебристом сиянии, прежде чем он успеет её удержать. Он приподнялся на локте, прислушиваясь. Щёлкнул выключатель — резкий, электрический свет пробился из-под двери, разрушив колдовство зимней ночи. Тишина. И вдруг — глухой удар, звон разбитого стекла, и тишина снова, но уже другая, вязкая, опасная. Он не помнил, как оказался у двери. Всё тело отозвалось болью от резкого движения, но он даже не заметил. Толкнул дверь — она не была заперта — и замер на пороге. Ванная была залита ярким светом, резким после полумрака спальни. Осколки зеркала разлетелись по кафелю, поблёскивая острыми гранями. Селина стояла у раковины, прижавшись спиной к стене. В руке она сжимала осколок — длинный, неровный, с каплями крови на пальцах. Другая рука лежала на животе, прикрывая его, защищая. Или наоборот — отталкивая. Но это была не Селина. Он узнал её по тому, как она стояла — напряжённо, грациозно, как хищник, загнанный в угол. По взгляду — холодному, чужому, в котором плескалась растерянность, смешанная с яростью. И по животу — большому, округлому, который делал её неузнаваемой даже для неё самой. — Селина? — позвал он, хотя знал, что она не ответит. Её глаза метнулись к нему, и в них промелькнуло что-то дикое, затравленное. — Отдай мне, — сказал Брюс, делая шаг. Голос звучал спокойно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Не подходи. — Голос был чужим. Ломким. Не тем, которым Селина шептала ему ласковые слова по ночам. Он замер. Опустился на корточки, оказавшись ниже её уровня, и медленно протянул руку ладонью вверх. Жест подчинения. Жест доверия. — Отдай, — повторил он. — Ты поранилась. Давай я посмотрю. Она смотрела на него, и он видел, как в ней борется желание бежать и желание остаться. Её взгляд скользнул вниз, на собственный живот, и лицо исказилось — боль, страх, непонимание. — Что это? — Её голос сорвался. — Что со мной? Брюс медленно, очень медленно выдохнул. — Это наш сын, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты носишь его уже почти семь месяцев. Она замерла. Глаза расширились, стали огромными, и в них он увидел то, что видел уже не раз — момент, когда реальность обрушивается на неё всей своей тяжестью. Осколок в её руке дрогнул. — Я не… — Она запнулась, и голос стал тише, словно она говорила сама с собой. — Я не знала. — Я знаю, — сказал Брюс, не двигаясь с места. — Ты не могла знать. Селина была в растерянности, когда узнала, и она… она боялась тебе сказать. — Боялась? — В голосе промелькнула усмешка — знакомая, её усмешка, которой она всегда прикрывала страх. — Она боялась, что я сделаю что-то с ним? — Она боялась, что ты испугаешься, — тихо ответил Брюс. Тишина повисла в ванной, тяжёлая, звенящая. Капли воды срывались с крана, падая в раковину с размеренным, бесконечным звуком. Потом её пальцы разжались, и осколок упал на пол, звякнув о кафель и отскочив в сторону. Брюс выдохнул. Встал, стараясь не делать резких движений, и шагнул к ней. Взял её руки в свои — ладони были холодными, пальцы дрожали. На правой, в двух местах, зияли порезы — неглубокие, но кровь всё ещё сочилась, растекаясь по коже алыми дорожками. Он поднёс её руку к свету, рассматривая. — Больно? — Нет, — выдохнула она. И он услышал в этом выдохе усталость. Не ту, что бывает после долгого дня, а ту, что накапливается годами. Осторожно, чтобы не задеть порезы, он потянул её к раковине, открыл аптечку. Вата, перекись, пластырь. Всё это он делал уже сотни раз — для себя, для Селины, для Джона, для Гордона. Но сейчас каждое движение было иным, потому что она стояла рядом, молчаливая, не пытающаяся вырваться или уйти в тень, как делала всегда. — Почему я не знала? — спросила она вдруг, и голос её звучал глухо. — Как я могла не знать? Брюс аккуратно промывал порезы, чувствуя, как она вздрагивает, когда перекись начинает шипеть на ране. — Ты многое пропускала, — ответил он, стараясь говорить спокойно, ровно, как с испуганным животным, которое может в любой момент сорваться с места. — Ты появлялась ненадолго, а потом уходила. Селина говорила, что ты… бережёшь силы. Она молчала, и он чувствовал на себе её взгляд — тяжёлый, изучающий. Потом, когда он уже накладывал стерильную салфетку, она сказала: — Она меня жалеет. В её голосе он услышал то, чего не ожидал — не насмешку, не злость. Что-то другое. Может быть, удивление. Может быть, благодарность. — Она тебя любит, — поправил Брюс, закрепляя пластырь. — Мы оба тебя любим. Она не ответила. Но когда он поднял глаза, она смотрела на него не так, как прежде. В её взгляде не было того льда, который он привык видеть. Только усталость и что-то ещё — хрупкое, беззащитное, что она почти никогда не показывала. — Ты говорил с ней, — сказала она. — Ты говорил с ней, когда я… когда она спала. Брюс кивнул, убирая аптечку на место. — Я рассказывал ей о тебе. О том, какая ты. — И что же ты рассказывал? Он помедлил, подбирая слова. Она заслуживала правды — может быть, впервые за всё время, что он её знал, она заслуживала услышать правду о себе. — Что ты защищаешь её, — сказал он, глядя ей в глаза. — Что ты сильная. Что ты та, кто не дал ей сломаться в Готэме, когда там был Бэйн. Она молчала, и в этом молчании не было привычного вызова. Она смотрела на свои руки, на заклеенные пластырем порезы, и он видел, как медленно, неохотно что-то в ней меняется. Словно лёд, который начал таять с краёв, ещё не понимая, что не может остаться прежним. Он решил продолжать. — У нас будет сын, — сказал Брюс, и она подняла на него глаза. — Ты уже любишь его. Ты часто с ним разговариваешь и уже придумала имя. А я всё пытаюсь отговорить тебя, мне оно не нравится. — Как она хочет назвать ребёнка? — спросила она. В её голосе проступило любопытство — живое, настоящее, не прикрытое маской равнодушия. — Брюс. Она посмотрела на него, и уголки её губ дрогнули. Не улыбка — но что-то близкое к ней. — Почему ты против? Брюс покачал головой, прислоняясь плечом к стене. — Я не суеверен. Но когда собираешься впервые стать отцом в сорок один, поверишь и не в такую чушь. Боюсь, что он повторит мою судьбу. Не хочу, чтобы на его долю выпало столько горя. Она слушала, и её лицо медленно менялось. Исчезла напряжённость, ушла готовность к бою. Она смотрела на него — просто смотрела, и он вдруг понял, что видит её впервые. Не Кошку, не ту, кого он боялся и к кому тянулся вопреки всему. А просто женщину, которая устала быть сильной. — Ох, — выдохнула она вдруг, и её рука метнулась к животу. — Он толкается. Она замерла, широко раскрыв глаза, и в этом жесте было что-то детское, беспомощное. Брюс осторожно подошёл ближе, положил свою руку поверх её. Под ладонью что-то двигалось, толкалось, напоминая о себе. — В последнее время малыш стал очень активным, — сказал он, чувствуя, как внутри него разливается тепло — то самое, которое он каждый раз ощущал, когда Селина ловила его руку и прижимала к животу. — Наверное, он уже готов увидеть мир. Она смотрела на их руки, лежащие на её животе, и Брюс видел, как постепенно уходит последняя тень страха из её глаз. Не исчезает полностью — но становится меньше, уступая место чему-то другому. — Милая, — сказал он, не думая, слово вырвалось само собой, — давай вернёмся в постель. Ты поспишь, а завтра будет новый день. Она подняла на него глаза. Внимательные, серьёзные, без привычного вызова. — Назови меня по имени, — сказала она твёрдо. Брюс растерялся. Он знал, что она не любит это имя, что для неё оно — маска, которую надели на неё другие, а под ней скрывается настоящая она, та, которую он полюбил. И сейчас она просила его снять эту маску. — Родная, я… — начал он, не зная, как продолжить. — Назови моё имя, красавчик, — повторила она, и в её голосе была сталь, но не та, что ранит, а та, что держит. Брюс сглотнул ком в горле. — Селина, — прохрипел он. Она вздрогнула. И по её щекам потекли слёзы — беззвучно, без рыданий, просто вода, которая лилась из глаз, пока она стояла и смотрела на него. — Боже, — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: и боль, и облегчение, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Он обнял её — осторожно, чтобы не сделать больно, одной рукой придерживая за спину, другой — затылок, прижимая к себе. И она прижалась к нему всем телом, вцепившись в его плечи так крепко, словно боялась упасть. Она плакала — судорожно, взахлёб, и он чувствовал, как её тело сотрясается от рыданий, которые она сдерживала, наверное, всю жизнь. Он ничего не говорил. Просто гладил её по голове, по спине, чувствуя, как постепенно напряжение отпускает её, как слёзы становятся тише, а дыхание — глубже. Он стоял, прижимая её к себе, и думал о том, что сейчас, в эту минуту, он держит в руках не ту, кого боялся потерять, и не ту, кого хотел спасти. А просто женщину, которая позволила себе быть слабой. Когда она окончательно выбилась из сил и лишь судорожно всхлипывала, уткнувшись ему в плечо, Брюс осторожно отвёл её в спальню. Она шла, не открывая глаз, держась за него, как слепой за поводыря. Он уложил её в постель, укрыл одеялом, сам присел на край кровати и взял её руку в свою. За окном медленно занимался рассвет — неяркий, зимний, размытый облаками и снежной дымкой. Снегопад начался снова, лёгкие хлопья бесшумно оседали на карнизах и подоконниках, укутывая старый дом в белую тишину. Внизу, в гостиной, Альфред, должно быть, уже возился с камином — Брюс представил, как скоро по дому разольётся тепло, запах дров и свежего кофе. Представил, как утром они спустятся в столовую, где накрыт завтрак, как Селина будет пить чай с молоком, прижимая руки к животу, а он будет смотреть на неё и думать о том, что этот дом, который так долго был для него склепом, наконец-то стал домом. Её пальцы сжались в ответ, и Брюс смотрел, как медленно разглаживаются морщинки на её лбу, как расслабляются плечи, как дыхание становится глубже и ровнее. И вдруг, уже погружаясь в сон, она прошептала: — Уступи ей. Брюс — очень хорошее имя для твоего сына… Брюс замер. Смотрел на её лицо, на губы, которые больше не шевелились, на ресницы, дрожащие в последних движениях сна. Снежный свет за окном падал на подушку, на её распустившиеся волосы, делая её похожей на ту, какой она была в их первую ночь в убежище — беззащитной, настоящей. А потом, уже зная, что она не услышит, тихо ответил: — Хорошо. Он ещё долго сидел, глядя, как спит Селина, и думал о том, что в этой комнате, где он когда-то учился не бояться темноты, теперь растёт его будущее. И впервые за много лет он не боялся рассвета.