не надо больнее

— Говно, а не прическа. Бэкхен задирает голову и звонко смеется. Он покрасился сегодня, потому что давно хотел что-то поменять в себе к новому году, а Кенсу, дорогой друг, рубит все старания на корню. Квартира Кенсу, поздний вечер, две недели до нового года. У Бэкхена на коленях кот — он наглаживает Сахарка за ушком, изредка целует влажный нос и тихо умиляется. Кенсу сидит напротив, в домашней одежде и очках, и хмурит брови. У Кенсу — чай, у Бэкхена — любовь. Что первое, что второе — очень сладкое. — Красный — не твой цвет, Бэкхен, — продолжает Кенсу, методично помешивая сахар в чашке отточенными движениями, — ты похож на шар на новогодней елке. Но спешу напомнить — ты не шар. Бэкхен кивает — он с этим согласен. — Но что тебе стоит хоть раз в жизни соврать мне, чтобы поддержать? Я решился на отважный для себя шаг и даже доброго слова от тебя не услышал. Ложка в чашке Кенсу перестает звенеть — он останавливается и поднимает глаза на друга, его бровь ползет вверх. Парень задорно улыбается: — Отважный шаг для тебя — начать есть огурцы, Бэкхен. А это так, баловство. И продолжает мешать сахар. Потом, подумав, снова открывает рот: — К тому же, тебе не понравится, если я буду тебе врать. Ты не отличишь ложь от правды. Бэкхен от этих слов вспыхивает, как спичка, подскакивает на ноги, протягивает другу изящную кисть. — Спорим? Кенсу улыбается в ответ. С этого все и начинается.

***

В торговом центре народу — кошмар. Бэкхен цепляется за рукав пальто Кенсу и держится крепко, была бы возможность — вцепился бы зубами, потому что очень не хочется потеряться в таком столпотворении. — Напомни мне, — кричит он прямо Кенсу в ухо, — почему мы ищем подарок Чену? — Потому что он наш друг! — так же в ответ орет ему Кенсу, присматриваясь, в какой магазин завернуть дальше. Бэкхен фыркает: — Я не об этом, дурак! Почему мы ищем его, прости, 20 декабря? — А вот тут не знаю. Кенсу останавливается и улыбается. Магазин он выбирает презабавный — множество домашней утвари, полотенец и сковородок, салфетки, столовые приборы, светильники. В связи с новым годом все это украшено огромным количеством оленей, нарисованных, плюшевых, изваянных из салфеток, вырубленных из дерева. Кучи подарочных наборов, пряники, ярко-красные ленточки, сладкие леденцы, подарочные обертки, такие же яркие и шуршащие. Бэкхен теряется во всем этом, бегает от стеллажа к стеллажу, гладит плюшевых оленей, зависает около вилок, кончики которых украшены подобием оленьих рогов, и просто влюбляется в красные полотенца, украшенные леденцами и елочными игрушками. Такие красивые — парень хочет прикупить себе парочку, но Кенсу, появившийся рядом, смиряет его непонятным взглядом. Бэкхен, раскрасневшись, прячет разноцветную кухонную утварь за спину и делает непринужденный вид. — Ну что, нашел что-нибудь? — спрашивает, стараясь, чтобы голос не дрожал. Кенсу часто называет Бэкхёна ребенком — ласково и по-дружески, но Бэкхёну все равно кажется, что его упрекают, так что он всегда старается казаться взрослее и солиднее. Получается плохо — его манят игрушки и яркие вещи, сказки и истории, сладости, и поделать с собой он ничего не может. — Так что там у тебя? — Кенсу не отвечает, кидает взгляд за спину Бэкхена, — покажи. Бэкхен сдается, даже не поборовшись толком — несмело показывает все, что держит в руках, и улыбается слегка виновато, но Кенсу ни слова ему не говорит против. Забирает все из бэкхеновых рук и двигает к кассе, вываливает на прилавок, оплачивает. Даже не смотрит, складывает в фирменный пакет и кивает кассиру, когда тот что-то уточняет. Бэкхён пялится на прямую крепкую спину и кусает губы, хочет что-то сказать, но Кенсу берет его за руку и выводит из магазина. — Это Чену? — спрашивает Бэкхен. Бэкхен вообще часто и много спрашивает, особенно когда они гуляют: Кенсу очень красиво и интересно рассказывает, голос у него приятный, сильный, но волнующий, глубокий, ему бы на большую сцену, да петь песни о любви, но Кенсу — журналист. Успешный, умный, начитанный мужчина с двумя высшими, так что, наверно, нет ничего странного в том, что язык у него подвешен как надо. В этот раз Бэкхен тоже ждет интересную историю, его работа — спрашивать, Кенсу — отвечать. Бэкхен спросил, Кенсу отвечает: — Он мне нравится. Там еще забавные оленьи рога были по акции. Смешно — магазин хозяйственных товаров, а продает такие безделушки, хотя, это забавно и мило. Может, стоило купить? Бэкхен думает об этом, пока стоит на месте, потому что если сейчас он начнет думать над словами друга, то умрет. Улыбка сама наползает на лицо. — Давно? Кенсу пожимает плечами: — Это не важно. Бэкхен кивает, потому что да, не важно. Какая разница, если он его уже любит. Сейчас любит. В эту секунду и следующую тоже. Бэкхен хочет спросить об этом, но не находит сил. Машинально двигает к выходу, на ходу с кем-то сталкивается, извиняется, двигает дальше. Кенсу перехватывает его где-то между магазином женских украшений и остановкой сердца. — Не скажешь ничего? — спрашивает, и лицо его такое спокойное, что вмазать хочется. Бэкхен в отместку пожимает плечами, не менее равнодушно, чем Кенсу пару минут назад, и говорит: — Это не важно. А Кенсу внезапно улыбается, так тепло и нежно, что сердце щемит. Прижимает к себе, качает в объятиях, успокаивает: — Я соврал. Говорил же, что ложь от правды не отличишь. Бэкхен Кенсу ненавидит.

***

Они дарят Чену весь этот пакет. Друг долго вертит его в руках, залезает внутрь, изучает содержимое. Умиляется полотенцам и вилкам, хохочет над брелком плюшевого оленя. — Бэкхен выбирал? — щурится хитро, — это видно. Его типичная манера — дарить то, что нравится ему, а не остальным. Бэкхен розовеет щеками, но нос держит гордо задранным вверх, чем вызывает улыбку. Кенсу откашливается в кулак и чешет кончик носа. — Так что, куда вы на новый год? — Да без понятия, — Чен засасывает какао через трубочку, характерно втягивает щеки, и хлюпает носом, потому что зима не щадит никого, — Кай говорил, что хочет в Японию, но билеты, собака, дорогие. Моя еврейская натура не позволяет дать ему разрешение на покупку этих бумажек. Не понимаю, чем ему не нравится Корея. — Ему нравится Корея, — Бэкхен разжевывает зефирку, — он просто хочет встретить новый год с тобой, это нормально. Так что закрой глаза на цены и рвите в Японию, потому что в выходные уже новый год, а встретить праздник в самолете — не очень романтично. А вот где-нибудь на Окинаве… — Ого, — Чондэ присвистывает, — я, пожалуй, скажу об этом Чонину, друг. И в Японию вы полетите вместе, потому что я заебался, сорри. — Ну и полетим. — Бэк показывает язык. Чен откидывается на мягкие подушки — это потрясающее кафе с огромными диванами и не менее огромными подушками — и щурится. За последний год они побывали в Риме, во Франции, смотались на неделю в Америку, и потратили на это столько денег, что Чен уже давным-давно мог купить себе плейстейшн. Но нет, Кай, зараза, рвется в Японию. Ругаться на эту тему Чен больше не может и не хочет — он просто Чонина игнорирует, совсем как маленький. — Посмотри сюда, мой друг, — Чондэ обращается к Кенсу и тыкает другим пальцем в Бекхена, — все, что ему нужно — это увидеть Лувр и пофоткаться на Красной площади. И все, он твой! Проще некуда! Кенсу прожигает Чена взглядом и сильно пинает под столом, друг ойкает. Бэкхен же отвлекается на вторую кружку кофе, которую ему заботливо приносит официантка — на ней забавная новогодняя шапочка с бубенцами и ярко-красные колготки в полоску, как у эльфа. Она улыбается и спрашивает, не хотят ли уважаемые гости попробовать специальные новогодние пряники с имбирем и корицей. Бэкхен кивает — он хочет, очень хочет. Потом, правда, мочевой пузырь дает о себе знать, и парень смывается в туалет. — От неудовлетворения у тебя скоро мозги из ушей потекут, Кенсу, — продолжает издеваться Чен, — сделай себе подарок в новом году — включи голову. Скажи ему все. Он наивный, как горная лань, а ты этим пользуешься. Кенсу хмыкает: — Чонин тоже наивный. Не помню, чтобы ты хоть когда-то использовал это в своих целях. Чен пожимает плечами: — Я его сильно. Не договаривает. Кенсу понимает, о чем речь. — Я его тоже. — Чонина? — ржет Чен. — Ну все, друг, вызываю вас на дуэль. Готов драться за своего любимого на сладких карамельных леденцах. — Идиот, — улыбается Кенсу, — и как Кай тебя терпит. — Секс и вкусная еда делают свое дело, — подмигивает друг, — советую воспользоваться советом. Кенсу кивает — обязательно. — А вообще, — он возвращается взглядом к чашке чая, — я уже давно все Бэкхену рассказал. Мы вместе. Чен перестает неистово запихивать в себя зефир и во все глаза смотрит на друга. — Пифдиш. — многозначительно изрекает он, пережевывая зефир. — Да ни разу, — Кенсу улыбается, — просто мы никак не могли рассказать тебе. Бэкхен очень смущается. Новогодняя атмосфера странно на него влияет. Чен все еще смотрит недоверчиво, щурится, как кот, и сербает какао из кружки. Не верит ни разу — это видно, но Кенсу не паникует, откусывает только что принесенный официанткой пряник — он до ужаса сладкий — и улыбается другу. Тот может не верить, если хочет. Но Чену нужна минута, чтобы проникнуться. Он кивает — окей, это неожиданно, но приятно. — Так что, ты серьезно не гонишь? Вот ты реально признался ему? Кенсу возводит очи горе и кивает. Чондэ едва ли не пищит от радости, складывает ладошки вместе, прикрывает лицо, которое вот-вот треснет от улыбки, и хихикает: — Наконец-то! Я даже готов поцеловать тебя от радости! Кенсу отодвигается вместе со стулом: — Тогда не радуйся так сильно! Подошедший Бэкхен не понимает, в чем дело — сначала он долго мыл руки, потом задержался у барной стойки, разговорившись с баристой. Открывшаяся ему картина поражала своей нелепостью. — Что происходит? — Ничего, солнышко, — Кенсу поднимается на ноги и целует парня в щеку, — пойдем домой, поздно уже. Чен, пока! Бэкхен ничего не понимает — позволяет Кенсу забрать свое пальто и увести себя за руку к выходу, и только потом, зависнув долгим взглядом на друге с сигаретой в зубах, он наконец отмирает. — Что это было? — Ничего. — мужчина стряхивает крупные снежинки с плеч. — Как видишь, хорошо я вру не только тебе, но и всем остальным. Бэкхен мрачнеет. — Что ты ему сказал? — Что мы вместе. — Кенсу смотрит на снег и выдыхает дым. — И правда, — Бэкхен забирает сигарету из чужих губ, затягивается, — самая крупная ложь, которую ты вообще можешь придумать. Здорово. Второй раз затянуться Кенсу ему не дает — забирает окурок и тушит носком ботинка. Видно, злится, топчется на месте нервно, но уже не ругает, как раньше. Бэкхен отмирает первым: — Поехали домой. В ресторане Чен доедает пряники, которые оказались на поверку слишком сладкими, и читает смс:

Малыш, я купил билеты. Собирай вещи, вылет завтра вечером. С любовью, твой снежный принц Кай.

***

Салаты — одна из составляющих праздника. В новый год стол должен быть богато украшен яствами, буквально погибать под весом еды. Во всяком случае, к таким порядкам Бэкхена приучила мама, и Кенсу с самого утра наблюдает за суетой в своем доме, а причиной тому один единственный Бэкхен. Он прыгает по дому от пола до потолка, готовит, варит, запекает, заказывает суши, украшает комнаты, наряжает елку. У Кенсу пухнет голова — он пытается напомнить, что такое количество еды они будут есть года два, не меньше, и если Бэкхен не хочет умереть от разрыва желудка, то стоит остановиться. Но парень не слушает даже. Он сегодня вообще какой-то странный, дерганный, взвинченный. Ни капли праздничного настроения, наоборот, у Бэкхена такой вид, будто он сейчас заплачет, и Кенсу не представляет, сколько еще сможет это терпеть. Он пытается друга разговорить, показывает смешные видео на ютубе, даже раскладывает подарки под елкой раньше положенного времени, прямо на виду, под носом у Бэкхена, чтобы он видел. Бэкхен подарков не видит, от Кенсу отворачивается и шарахается, как от огня, в глаза не смотрит. За день он уничтожает больше его нервных клеток, чем за всю гребаную жизнь. Кенсу достает алкоголь раньше положенного срока — заливает в себя стакан виски и только тогда, кажется, обращает на себя драгоценное бэкхеново внимание. Бэкхен, однако, не церемонится, вырывает все из рук и уносит на кухню. Не понятно, кто психует первый, но Кёнсу исчерпал всякое терпение и сжал пальцы до побелевших костяшек, влетел в кухню, чуть ли не выдувая пар из ноздрей. Бэкхен опирался поясницей на столешницу и пил воду мелкими глотками, смотрел на Кенсу из-под опущенных ресниц. Со звоном поставил стакан, облизал губы, улыбнулся: — Что? — Ничего. Кенсу подошел настолько близко, что у Бэкхена челка шевелилась от его дыхания. На заднем фоне мурлыкал телевизор — до нового года меньше часа, и все в предпраздничном настроении, а у Кёнсу внутри бушует вулкан, и ему настолько плевать на новый год… перед ним Бэкхен — недовольный, закрытый, и такой очаровательный, что пальцы на ногах поджимаются. Он тоже зол, обижен, и Кенсу понять не может, почему это так рвет ему все шаблоны. И у них всегда так. «Что?». «Ничего». Они ни о чем не разговаривают, хотя видят друг друга, как на ладони, читают друг друга, как открытую книгу. Бэкхен любит до зубного скрежета просто, не может описать свою любовь словами, уместить в строки, объяснить по-человечески. Кенсу же наоборот — не может из себя что-то выдавить, не считает нужным, вот и молчит. Репортаж из центра событий — праздничные службы, множество людей, детей, счастливых лиц, которые собираются встречать новый год на улице. Кенсу предлагали работу в это время, двойная оплата, но мужчина отказался, потому что работать в такое время грешно. — Я хочу кое-что сказать, — начинает Бэкхен, разглаживая несуществующие складки на рубашке Кенсу, — ты меня заебал, До Кенсу, знаешь? Су хмыкает — это было ожидаемо. — Я хочу не видеть тебя просто вообще. В своей жизни. Совершенно. Я тебя ненавижу. Ты слишком рядом. Тебя слишком много. Ты называешь меня другом, и я делаю все, чтобы этим другом быть, но ты все равно недоволен! Ты же все знаешь, так зачем так мучаешь меня? Кенсу молчит и дает ему время выговориться, высказаться, вывалить все, что у Бэкхена к концу этого года накипело. Это нужно ему, нужно им, и Кенсу в душе не знает, откуда он внезапно такой понимающий и правильный. Он очень старается. — Так вот, — Бэкхен пихает его тонким пальцем в грудь, — пропади пропадом ты и наша ебаная дружба, окей? Я не хочу дружить! Что-то сродни истерике, потому что парня немного потряхивает. Непонятно, хочет он смеяться или плакать, но глаза красные и влажные. Все, что может выдавить из себя Кенсу, это: — Тебе идет мат, я говорил? Бэкхен зависает, потому что, чего? — Кенсу, ты, блять, серьезно? Я тебе говорю, что люблю тебя, а ты… — Я тоже тебя люблю, — говорит мужчина и кивает для убедительности, — давно, Бэкхен. И нет, не перебивай, дослушай. Ты тоже об этом знаешь, просто не веришь… Бэкхен его и не дослушивает — прижимается всем телом и целует, потому что даже если он ослышался, даже если ему показалось, послышалось, даже если у него крыша поехала на нервной почве, он все равно должен использовать этот шанс, пока он чувствует биение сердца в своей груди. Иногда кажется, что скоро оно остановится. Поцелуй выходит бешеным, рваным, они сцепляются языками, и Бэкхен дрожит от откровенности, потому что не ожидал. Кенсу обхватывает его своими невозможными теплыми руками и прижимает к себе, словно давно так хотел, и столешница больно упирается в бэкхенову поясницу. Они едва не сталкивают тарелки с едой на пол, Кенсу в последний момент выставляет руку, чтобы Бэкхен не отползал от него, но парень пытается объяснить: — Спальня… кровать, пожалуйста… Выдохнув Бэкхену в шею свои последние силы, Кенсу отрывается и тянет за собой. В коридоре толкает к стене, наваливается к сверху, и притирается бедрами, имитирует секс. На периферии сознания мелькает мысль, что они не с того начали, но начало ли это? Эмоции требуют выхода, и Кенсу не может придумать что-то лучше, чем секс. Он сломает Бэкхена, разотрет о простыни, как Бэкхен все это время ломал его обидами и многочисленными истериками. Бэкхён сладко и невозможно вздыхает, почти всхлипывает, выгибает спину, так доверчиво, охотно, отдает себя, что раскладывать его можно прямо тут, в коридоре, но в этот раз Кенсу напоминает про спальню сам. Толкает, тянет, на себя, под себя, чуть ли не на руки подхватывает, потому что Бэкхен возбуждает до невозможности своим запахом и все тем же взглядом из-под влажных ресниц. Новый год, а они собираются трахаться. Наверно, Кенсу не соврет, если скажет, что это — лучший праздник в его жизни. На кровать Бэкхён падает сам, валится, как кукла, без сил — так думает Кенсу — и решает стянуть сначала одежду с друга. Бывшего друга. Никогда-не-друга. Мужчина за ноги тянет Бэкхена к себе, с силой сжимает восхитительные бедра, раздвигает их, гладит, и Бэкхён его о чем-то просит, кажется, стянуть наконец эти чертовы шмотки, но Кенсу издевается, Кенсу жесток — он вытаскивает рубашку из брюк и целует впалый живот, кружит языком около пупка, залезает с головой под тонкую ткань рубашки и целует выше, ниже, кусает бока, пока Бэк скользит по простыням и хнычет. Он дергает Кенсу за волосы: — У меня сейчас член лопнет, Кенсу… не надо… Кенсу улыбается — надо. Это их первый раз, и он должен пройти отлично, так что мужчина уделяет много времени соскам, когда наконец расстегивает рубашку. Каждую горошинку он облизывает и кусает, сжимает зубами, и Бэкхен материт его всеми словами. Не препятствует, не останавливает, отпихивает лишь на секунду, только чтобы дернуть за полы рубашки. — Сними. Кенсу как непризнанный актер порно — расстегивает пуговицу за пуговицей, стоя на коленях, и смотрит в бэкхёновы глаза. Бэкхену нравится картина в целом, потому что Кенсу злой и неудовлетворенный, и это что-то новое, волшебное — он выглядит сексуально, дерзко, горячо. Топорщащаяся ширинка — как отдельный фетиш, потому что Бэкхен уже представляет член Кенсу, представляет его в себе, невозможно горячо и глубоко, и тянет руки. Сжимает, ибо хочет почувствовать, и Кенсу выдыхает сквозь стиснутые зубы. Ему нравится и он просит сделать так еще, но они вроде не школьники, чтобы обойтись дрочкой, так что Бэкхен без сомнений расстегивает ремень с ширинкой, приспускает брюки. Белье пока не трогает, это, кажется, на сладкое, но Кенсу уже без рубашки и наваливается сверху. Целует в губы, кусает и облизывает, пока свободной рукой сжимает ягодицы. Сквозь брюки не то, и Бэкхен все еще до неприличия одет, хотя его штаны не становятся проблемой — Кенсу поднимает одну бэкхенову ногу, крепко держа за лодыжку, затем вторую, стягивает каждую штанину, откидывает тряпки в сторону, и Бэкхен остается под ним абсолютно голый. Слегка взмокший от пота, но не менее желанный, потрясающий — у Кенсу картинка отпечатывается на подкорке сознания. Смазка в тумбочке. Новый тюбик отвратно-розового цвета, и нет, Кенсу не готовился и не планировал. Смазка всегда там есть — это же кровать, спальня, а Кенсу взрослый мужик, любящий мужиков. Это нормально. Бэкхен смотрит на него и лукаво улыбается, пока бегает тонкими пальцами от предплечья до кисти руки. Кенсу ловит его пальцы в замок и открывает тюбик, характерный «чпок» портит тишину момента. Бэкхен тихо смеется, но когда видит, что Кенсу собирается открыть рот и что-то сказать — сжимает рукой его член у основания, все еще сквозь белье. Кенсу забывает все, что хотел сказать, и толкается ему в руку. Почти ленивые ритмичные движения, Бэкхен нетерпелив, и тянет ткань белья вниз. Любуется — он часто представлял Кенсу, представлял его голым, обнаженным, рядом, так близко, чтобы замыкались контакты, но фантазия не идет ни в какое сравнение с реальностью. Бэкхен не умеет делать минет, но он научится, ради Кёнсу — серьезно — он готов заниматься этим денно и нощно, потому что этот потрясающий крупный член, увитый венами, будет сниться ему в мокрых грязных снах. Теперь постоянно. —  Кёнсу, — серьезно говорит Бэкхен, а сам ласкает большим пальцем влажную головку, — если ты сейчас же не вставишь мне, то я напишу оду твоему члену. Кенсу не хотел, но он смеется. Ему хорошо, яйца звенят от желания кончить, но Кенсу все равно смеется и перехватывает чужую кисть. Бэкхен потрясающий, потому что только он, наверно, может отжигать подобное в самый ответственный момент. — Пиши. — говорит Кенсу и переворачивает его на живот, шлепает по заднице. Две округлые половинки идеально ложатся в ладони, светлая нежная кожа радует глаз. Кенсу хорошенько смазывает себя, после чего занимается Бэкхеном. Кенсу нужны прелюдии и сладкие бэкхёновы стоны, передышка помогла им восстановить силы и немного успокоиться, и возвращаться к начатому до дрожи приятно — Бэкхен сжимается, когда чувствует в себе первый палец. Кенсу нависает сверху и целует лопатки, кусает кожу по линии позвоночника, методично и размеренно трахает Бэкхена пальцами. Влажный член оставляет на белых ягодицах Бэкхена следы смазки, и он уже насаживается самостоятельно, шепчет в подушку что-то. Опять просит, но характер его просьбы Кенсу понятен, как никогда. — Я люблю тебя. Кёнсу повторяет это, когда входит в Бэкхёна одним плавным толчком, придерживая за бедра. Романтично и сладенько, но Бэкхена надо нежить и только — целовать, обожать, любить. Бэкхен всхлипывает и ерзает на месте, поворачивает голову, чтобы поймать поцелуй, и просит двигаться, подталкивает к этому, непроизвольно сжимаясь, и Кенсу уже сам не сдерживается, выходит практически всей длинной, чтобы потом загнать снова. Толчок за толчком — он правда мажет Бэкхена о простыни, как хотел совсем недавно, наваливается сверху, поднимает руки над головой, прижимает к кровати. Бэкхен издает очередной сладкий стон, а Кенсу входит в раж. Бэкхен искусан вдоль и поперек, загривок пестрит укусами — разбит, но не сломлен, потому что внутри все полыхает огнем, адским пламенем, и так хорошо, словно Кенсу его лечит. Это лучше, чем секс. Истома наполняет тело и скапливается внизу живота, Бэкхен сам трется о простыни, создавая скольжение, и тянет имя Кенсу на выдохе. Повторяет его, как в бреду, цепляется за Кенсу и его руки, и только краем уха, прежде чем кончить, он слышит фейерверки — на улице вспыхивают яркие огни, которые становятся немыми свидетелями их любви. Кенсу кончает следом, без презерватива, так что Бэкхен отлично чувствует, как внутри становится влажно и горячо. Все тело тянет и ноет, да и Кенсу, навалившийся сверху, жизнь лучше не делает. Бэкхен его отпихивает, не сильно, но все же дышать чем-то надо — они оба влажные и раскрасневшиеся, с лихорадочным румянцем и покусанными губами. Кенсу тянет довольно: — Ну вот, что за напасть такая. Каждый новый год занимаюсь с кем-то сексом, в который раз самое главное пропускаю! Бэкхенову усталость как ветром сдувает, он подскакивает на кровати, ойкая, и грозно смотрит на Кенсу. — Как это — каждый новый год? Ты вообще страх потерял? Кенсу смеется. — Опять купился, господи. И валит на себя, обнимает за талию. Бэкхен обиженно сопит и возится в чужих руках: — Иди нахер, ясно? — Мы же только начали. — шепчет Кенсу и целует бэкхенову шею. Бэкхен улыбается, позволяет себя поцеловать, а потом змейкой выскальзывает из рук и не без труда поднимается на ноги, семенит на кухню — там осталась куча салатиков, и раз уж они пропустили новый год, то можно хотя бы поесть. — С новым годом. — слышит он слова Кенсу.

***

Чен звонит из Японии только в конце следующей недели — говорит, с перелетами из-за снега сейчас трудно, они задержатся еще на недельку. Спрашивает, что можно привезти друзьям в подарок, и пока Бэкхён в трубку орет самые популярные марки японских сладостей, Кенсу крепко сжимает его руку в своей и вздыхает. Чен говорит: — Окей. И добавляет: — А вообще, в Японии классно. Хочу выучить японский и переехать сюда жить. Чонин, находящийся в этот момент рядом, тоже тяжело вздыхает.