Растворяясь в сахаре

Юнги приценивается. Мы не то, чтобы в самом дорогом супермаркете, но цены здесь выше, чем на рынке или в магазинах типа «всё по одной цене». Нам нужно купить фруктов, овощей, мяса и что-нибудь из алкоголя. Не забыть специи. Ни одному из нас это не нужно, но Юнги говорит: — Идём в магазин завтра после моей работы. А я киваю: — Да, пора бы. Я на восьмом месяце беременности. Тяжело было с самого начала нам обоим — меня тошнило по нормам реакции организма на внутренние изменения, а Юнги — на изменения внешние. Всё вокруг поменялось, кроме него. Я, ставшая бледной каждый день, моё телосложение, рацион, квартира стала похожа на один сплошной детский сад — каждый хотел поздравить нас с этой знаменательной новостью и приносил подарки в виде коляски, переноски, носочков для будущего малыша, ползунков, рубашек, памперсов, игрушек, питания… А Юнги смотрел. Смотрел, улыбался и запирался по ночам на балконе один, выкуривая пол-пачки, не отходя от кассы. Именно запирался, потому что мне строго-настрого запрещено дышать табаком. И так все восемь месяцев. Это не прекращалось ни у него, ни у меня. Лишь дважды за это время он курил по привычке на кухне, потому что я лежала на сохранении из-за осложнений, а потом открывал на всю ночь, чтобы с утра не оставалось и следа от запахов. И его запахов тоже. У Юнги давнишняя привычка — он никогда не говорит то, что на самом деле имеет в виду. Юнги так музыкальную школу окончил по классу скрипки, хотя хотел заниматься фортепиано и писать лирику к хип-хоп музыке. Так же он был отдан в военную школу для дальнейшего обучения служить в армии, но оказался непригоден из-за перелома рёбер и левой лодыжки в первые полгода тренировок. Его собирались впихнуть в юристы — родители знают лучше, а Юнги не говорит, что хочет. Не говорит, но делает. Сам и для себя. Юнги так приучили — ты не имеешь своего мнения голословно, но внутри любовь к клавишам и талант к стихам никто отобрать не может. И Юнги зарабатывает как умеет — талантом. Но много ли это для человека, который создал семью? Его и женили без его согласия. Он сказал в тот день, надевая на мою левую руку кольцо, «да», имея в виду «нет». Но он мне об этом не признаётся. И не признается. Он же никогда не говорит то, что имеет в виду. Юнги берёт у меня из рук куль с мандаринами. Скоро, совсем скоро один год сменит другой, зазвенят колокольчики, взорвутся хлопушки, засияют салюты и каждую секунду в мире один бокал шампанского будет стукаться о другой. А я буду пить сок, сидя у Юнги под боком, смотреть телевизор и ждать. Ждать, когда Юнги скажет «уходи». Может ли он сказать хоть раз то, что имеет в виду? Мы едем в машине в тишине. Проезжаем кучу магазинов с новогодними вывесками, украшениями, ёлками, игрушками. Наш дом завален настолько, что негде ставить ёлку и вешать украшения. Юнги позавчера привез мне маленькую искусственную, на стол поставить. И я радовалась больше любого другого ребёнка, который наряжает ёлку ростом с целого папу. Или который находит подарки в яркой упаковке под ёлкой первого января. Я смотрю на Юнги, ведущего машину спокойно, без отвлечения на мелочи вроде меня на соседнем сидении или вывесок магазинов, на которые так заглядываюсь я. Правда, у него хорошая внимательность — он застегнул на мне ремень безопасности, когда я забыла об этом, включил обогреватель, отдал свои перчатки, потому что когда случайно коснулся меня, нагибаясь, чтобы достать до ремня, почувствовал, что руки ледяные. Юнги замечает. Он идеальный, как муж, как отец, да ему вообще любая роль по силам. Но не заставить человека, который не любит, испытывать что-то внутри. И в любви ко мне он откровенно плох. Я научилась понимать его зашифровки. И уже не так неожиданно слышать на людях «я люблю тебя, солнышко», никогда не слыша этого дома. Нет, я не была влюблена в Юнги с самого начала. И даже когда мы давали друг другу клятвы, я не любила его. Но сахар, как говорится, на дне. Не доберёшься, не выпив напиток до конца. И я как истинная карьеристка, добралась. И растворилась, если вообще можно было раствориться в сахаре. Я была счастлива, что беременна от мужчины, в котором грязла. Не имея от него ничего, кроме ребёнка, я была счастлива, что у меня будет хотя бы его копия. Но это тоже пришло не сразу. Может быть, месяцу к седьмому. Я вдруг осознала, что это шанс, который, если бы я упустила, никогда бы больше не получила. Ведь Юнги спал со мной не по любви, а значит, не собирался делать этого дважды. — Сделать чай? — спрашивает он, когда мы раскладываем все пакеты. Я киваю. — С сахаром? — уточняет он. «С тобой» — думаю я, и киваю. Нет смысла требовать от человека то, что он не сможет дать. Приходится принимать всё, связанное с Юнги, как постфактум. Меня выдали замуж точно так же. Но Юнги не ждёт нового года или рождества, чтобы сказать мне что-то, что будет истинной правдой. Он не врёт хотя бы раз в этот вечер. — Уходи, — внезапно, как снег на голову, говорит он, ставя передо мной горячий чай. Я смотрю в кружку. Обжигающе. Юнги обжигающе холодный. Сахар обжигающе холодный. И мне должно быть сладко, но мне ужасно горько и местами даже солоновато. А я беременная. Я жду от него не самого желанного ребёнка, но уже полюбившегося мне. Я растворилась в нём давно. Он растворитель, а я растворимое. У нас уже произошла реакция. Как после этого можно отделить одно от другого? Ведь мы дали осадок самого красивого цвета. Ему уже восемь месяцев. Но я не спрашиваю его об этом. Он сказал правду, и я благодарна. Я сама этого хотела. — Хорошо, — удивительно спокойно говорю я и сама себе удивляюсь. — Только… Дай мне пару дней. Я там вещи тёплые заберу от матери, кое-что из заначки… — Уходи к подруге переночевать завтра, я буду тут прибираться, будет вонять средствами, а я не хочу, чтобы ты ими дышала. Потом ёлку нормальную купим. И новый год будет как у нормальной семьи. Украшать будем вместе, не волнуйся. — Ты сказал мне уходить! — голос предательски срывается. — Зачем все эти завуалированные объяснения?! Мог бы и соврать. — Я и соврал, — мы встречаемся с ним глазами. Юнги мне почти улыбается. После того, что между нами было растворено в воздухе, это очень даже искренняя улыбка. Он огибает между нами барный столик, за которым и сидим на кухне, и его тёплые ладони ложатся на мои колени под шерстяным платьем. — Ты что? Я же никогда не говорю правду. Он говорит всегда только переиначенную. Не изменяет своим принципам. Доходит до меня, когда чай уже остывает. Юнги только что предложил мне остаться? Здесь? С ним? — Навсегда уходить? — шепчу я, не в силах совладать с голосом. — Навсегда, — уверенно говорит он, и обнимает. Растворяет, в смысле. Без остатка. Ведь я не люблю Юнги, очень сильно не люблю. Так сильно, что ответно обнимаю его до хрустящих позвонков в шее. Но улыбаюсь. Ведь до этого мы играли в игру «никогда не говорить то, что на самом деле имеем в виду». А действия наши были вполне искренними.