Re:make

Этого звонка Казуки не ждал. Впрочем, в половине первого ночи он не ждал вообще ничьих звонков и в кои-то веки намеревался лечь раньше, нежели обычно. Даже самый романтичный рассвет тускнел на фоне мысли, что поспать получится максимум пару часов. Собеседник тоже не желал затягивать тяжелый и явно неприятный для себя разговор, поэтому говорил быстро и по существу. И хотя информации было много, Казуки признался себе, что ничего нового не почерпнул. Слишком часто он сам думал об этом, прокручивал в голове незначительные детали, вспоминал или малодушно мечтал о том времени, когда сможет это забыть. До сих пор у него никак не получалось не возвращаться к этой теме, какими бы стенами и запретами он ее не окружал. Ни разу, даже в состоянии тяжелой, почти смертельной усталости, он не мог отвлечься и забыться. В мозгу словно имелся отдельный участок на автономном питании, работавший бесперебойно, как генератор в отделении реанимации. Казуки страшно не хотел смириться с мыслью, что именно этот отдел памяти откажет самым последним, когда будет уже все равно. А ведь совсем недавно он почти смог убедить себя, что привык, смирился, сжился с этим воспоминанием, с ощущением маленького горячего комка в груди, то слабо тлевшего, то разгоравшегося до сотен градусов. Он воспринимал эту боль как часть каждодневного существования, бесконечно искал все новые и новые обезболивающие и ощущал себя едва ли не раковым больным, обреченным, но все еще питающим надежду. Один-единственный звонок убедил Казуки, что все его размышления не стоят и ломаного гроша. Что все его ассоциации, высокопарные сравнения и тонкая насмешливость по отношению к себе – просто пафос и бред, достойные зеленого юнца, но никак не взрослого и серьезного человека. Казуки искренне считал себя взрослым, поэтому прекрасно понимал, отчего в голосе его собеседника отчетливо слышалось презрение и даже некоторая брезгливость. Более того, ему даже хватало сил признать, что подобное отношение он заслужил. Впрочем, это не помешало ему про себя послать не в меру проницательного собеседника едва ли не к мысу Доброй Надежды. Тот, разумеется, ничуть не удивился подобному хамству, разве что плечами пожал, чего Казуки, естественно, видеть не мог. Холодная злость и раздражение оттого, что посторонние лезут в его дела, схлынули тут же, едва в трубке раздались долгожданные гудки. Последним отголоском ярости стал небрежный бросок легкого пластикового аппарата в сторону дивана, после чего Казуки ощутил себя воздушным шаром, из которого вдруг выпустили воздух. Виноват. Не досмотрел. Не заметил. И плевать хотел собеседник Казуки на его логичный аргумент, что взрослый и серьезный здесь не он один. После утверждения про ответственность и тех, кого приручили, у Казуки даже зубы заболели от бессилия. Все его доводы приравнивались к комариному писку. Никому не было дела до того, что решение считалось обоюдным, а нынешние отношения – теплыми и дружескими. Иногда Казуки всерьез начинало казаться, что его понимание дружбы вычитано из какого-то другого толкового словаря. Он должен был… Что именно должен, никто толком не знал. Все его приятели сходились на том, что Казуки должен был непременно попросить прощения. А потом попытаться все исправить. Никто не задавался вопросом, что именно требовалось исправлять, и поддавался ли вообще исправлению тонкий механизм, именовавшийся в их языке отношениями. Иногда, когда содержание алкоголя в крови превышало разумные величины, а все проблемы выглядели вполне решаемыми, Казуки и сам думал о том, что стоило бы рискнуть. Разумеется, не ради самого риска и сопутствующего этому благородства, а сугубо ради результата, туманного, неопределенного, но отчего-то всегда привлекательного. Зачем-то посмотрев на часы, Казуки осознал, что и сегодняшней ночи не суждено стать исключением из его изнурительного графика. Часовая стрелка уверенно перевалила за двойку и целеустремленно ползла к отметке «три», пока он в задумчивости гипнотизировал взглядом светлую стену. Исключительно ради собственного удовольствия Казуки еще раз вслух и очень подробно прошелся по родственникам виновника своей бессонницы, но какого-либо особого облегчения не ощутил. Разумеется, можно было сходить за телефоном, набрать до боли знакомый номер и голосом обиженного ребенка пожаловаться, что все вокруг ополчились против него. Казуки поступал так всего несколько раз и за каждый расплачивался тяжелым похмельем и приступом ненависти к себе. Добрый и понимающий друг старался изо всех сил, чтобы помочь, поддержать, выслушать, да только кто бы помог ему самому. Казуки знал, что стоит ему оказаться напротив этих уставших темных глаз с залегшими под ними тенями, как всякое желание плакаться на свою нелегкую долю пропадет, сменится привычными попытками найти смешное в очередной нелепости и закончится методичным, в чем-то уже превратившимся в ритуал, уничтожением большого количества алкоголя. Конечно, можно было бы рассказать кому-нибудь менее понимающему, просто высказаться, чтобы хоть ненадолго стало легче, а маленький сгусток в груди перестал обжигать с такой чудовищной силой. А можно было постараться справиться самому. Как-нибудь. Придумать бы только, как. Казуки думал, как ему казалось, целую вечность, но так и не придумал ничего стоящего. Все, что так или иначе забредало в его голову, сразу же воспринималось в штыки или трактовалось, как романтический бред. Отстраненно Казуки поражался тому, что вообще умудрился додуматься до чего-то подобного без единого грамма алкоголя. Впрочем, оставался шанс объяснить все никотином, которого за последний час в организм попало столько, что в пору было удивиться, как он еще не выливался из ушей в чистом виде. Как назло, некоторые фразы из его ночного разговора крутились в голове, словно назойливые осы над блюдцем меда. Было что-то про отчаяние, про усталость и нежелание бороться. И кажется, что-то про слабость. В его слабость Казуки не верил и верил одновременно. Откуда-то он точно знал, что такого просто не может быть, как не может выпасть снег в середине июля в Токио, потому что его там даже зимой иногда не дождешься. Знал и при этом абсолютно иррационально, по-детски наивно спрашивал сам себя: а вдруг? Вдруг он действительно слабее, чем кажется? Вдруг он сдался, сломался, просто устал? Люди же могут уставать. Даже самые каменные, самые стойкие. С внезапной остротой Казуки осознал, что именно таким приходится тяжелее всего: их непоколебимая твердость играет с ними злую шутку, подводя именно тогда, когда рядом нет никого, чтобы поддержать, перехватить, подстраховать. Казуки плохо учил физику и сопротивление материалов, но ярко представлял себе, как невидимый молоточек с хирургической точностью ударяет в определенную точку. А потом толстенное стекло покрывается сетью мельчайших трещин и пылью оседает к ногам. И плевать, что до этого его невозможно было сокрушить даже тараном. Крохотная точка, та самая соломинка, которая ломает хребет верблюду, один прицельный удар… И все. Казуки вздрогнул, обнял себя руками, будто пытаясь согреться: в душной комнате ему вдруг стало так холодно, как будто он вдруг оказался за полярным кругом. Мозг работал на удивление четко, несмотря на усталость и позднее время. Сухо и безэмоционально сознание анализировало имеющиеся факты, печатный текст и личные наблюдения, присовокупляло к ним воспоминания, проводило параллели, заставляя Казуки жалеть, что несколькими днями ранее он не нашел в себе сил утопиться в заливе. Насколько все стало бы проще? Кто знает. Скорее всего, не стало бы. Разве что Казуки было бы уже наплевать. Он не верил в существование загробного мира и считал, что на атомарном уровне все драматические переживания утрачивают всякий смысл. Впрочем, чтобы решиться на такой поступок, нужно было быть очень решительным и уверенным, что иного выхода не существует. Или до него физически не дойти. «Выход есть всегда!» - категорично заявили ему из телефонной трубки вместо пожелания спокойной ночи, с чем Казуки решительно не согласился. Потому что где тогда этот чертов выход, когда он так нужен? Самому его прорубать что ли? Казуки усмехнулся и выбил из пачки последнюю сигарету, однако сразу же прикуривать не стал. За следующей уже предстояло идти к автомату. Кто же знал, что за несколько часов он уничтожит норму двух дней? Хотя, если быть совсем уж откровенным, то все его нормы и ограничения пошли псу под хвост еще несколько дней назад. «Ты стал слишком много курить!» - очень хотелось сказать ему каждый раз, когда Казуки видел его в студии, вытаскивавшим из кармана пачку. Хотелось, но почему-то не получалось. Возможно, Казуки просто боялся услышать, что это совсем не его дело. Может, конечно, и не его… Внезапно Казуки вскочил на ноги и заметался по небольшой комнате, служившей ему и гостиной, и спальней, и студией одновременно. Если это не его дело, то чье тогда? По-хорошему, чьё угодно. Вот только почему тогда даже на секунду допустить мысль об этом казалось преступлением. Почему становилось физически больно дышать, стоило просто представить, что рядом с ним может быть кто-то другой. Кто-то более мягкий и уступчивый, кто-то более терпеливый и настойчивый, может быть, кто-то просто сильнее его любящий. «Да разве можно сильнее?!» - Казуки так и не понял, сказал он это вслух или про себя. Самой сути это не отменяло: изнутри ничего не исчезло, даже пеплом не подернулось. Полыхало ярко, жарко, гудело ровно и так мощно, словно в этом пламени собирались сжигать грешников. Путаясь в рукавах куртки, Казуки пообещал себе, что потом обязательно придумает для себя наказание, самое мучительное из возможных. Потому что заслужил. Потому что в своих философских размышлениях и возвышенных страданиях едва не опоздал. О том, что могло бы быть, если бы он все-таки опоздал, Казуки запретил себе думать. Секунды подобных мыслей хватало, чтобы ладони становились липкими от пота и начинали мелко подрагивать. Казуки знал, что его не ждут, потому что сам не стал бы ждать. Он нисколько не удивился, что звонить пришлось долго и настойчиво. Он даже не надеялся увидеть улыбку или что-то в этом роде, не рассчитывал на приветствие и теплый прием. Казуки просто хотел убедиться, что все-таки не опоздал. - У тебя что-то случилось? – мгновенно собрался, стряхнул с себя сон и посмотрел с тревогой, словно это не он только что тер глаза и с трудом отдавал себе отчет, кто перед ним. - Ничего, - Казуки смотрел во все глаза, отмечая какие-то несущественные детали: белая майка с эмблемой показалась помятой и не слишком чистой, волосы торчали в беспорядке, а на щиколотке из фиолетового становился желтоватым синяк: похоже, кто-то в очередной раз не разминулся с углом дивана. - Тогда зачем? – в темных, почти черных в тусклом свете, глазах мелькнуло понимание, тут же сменившееся усталостью и даже какой-то обреченностью. - Я не знаю, - Казуки вздохнул. Это только в его фантазиях объяснение получалось простым и незамысловатым: он говорил о любви, а потом наступало время объятий и поцелуев. На деле ничем подобным даже не пахло. Стоило признаться себе, что Казуки не был таким уж подарком судьбы, чтобы вот так запросто бросаться в его объятия. К тому же, внезапно куда-то подевались все слова. Абсолютно все идеальные с точки зрения грамматики и логики предложения, трогательные фразы и красивые обороты растворились, как сахар в кипятке. Казуки не знал, каким еще способом, кроме как словами, можно объяснить, как больно жжет в груди прямо сейчас, когда он, такой трогательный и нелепый, переступает на пороге, то и дело дергая слишком короткую майку. Не представлял, как дать понять, что скоро ему самому понадобится обращаться к доктору: очень тяжело было дышать одним с ним воздухом, пусть даже в нем не было каких-то особых запахов, кроме привычного уже табака и лака для волос. - Не знаю, - зачем-то повторил Казуки, словно надеялся, что он поймет без слов, сам догадается и снова сделает шаг ему навстречу. - У тебя точно все в порядке? – чертов идиот! Отчего-то Казуки разозлила эта забота, наверняка, оттого, что она была искренней несмотря ни на что. - У меня да! А вот у тебя… - Казуки решительно шагнул в квартиру, вынуждая его отступить с дороги, и так же решительно запер дверь. - А что у меня? – от чистого изумления в вопросе у Казуки даже в груди заныло, так захотелось схватить его за плечи и встряхнуть, чтобы зубы застучали. Он бы и схватил, и встряхнул, может быть, если бы не вспомнил внезапно и остро эту чертову фотографию, зачем-то выставленную на всеобщее обозрение в блоге. Вероятно, даже ударил бы, если бы не знал точно, что ничьей вины в этом нет. Ничьей, кроме его собственной. Сделав глубокий вдох, Казуки попытался взять себя в руки, но особо не преуспел. Не слишком задумываясь, что он будет делать дальше и как вообще собирается объяснять свое поведение, Казуки провел пальцами по его груди, сквозь ткань ощущая плотную нашлепку из марли и пластыря. - А, ты об этом? Ничего страшного же, я же сказал. Все будет хорошо, правда, - он даже попытался улыбнуться непринужденно, а Казуки сделал вид, что не заметил, как дернулась его рука: наверняка собирался остановить, перехватить чужое запястье, дать понять, что у Казуки больше нет права на подобные прикосновения. - Очень больно? – Казуки даже не знал, что там, не догадывался, не пытался представить, потому что знал, так будет только хуже. - Терпимо, - снова эта вымученная улыбка и неизменная крохотная ямочка на левой щеке. Так и убил бы. Просто за то, что без этой улыбки вся жизнь ничего не стоила. – Слушай, я не знаю, как ты, но я вообще спать хочу, - и снова переступил с ноги на ногу, майку дернул, как будто от этого она могла стать длиннее. - Это хорошо, - Казуки сам не знал, почему это хорошо, но бережно развернул его за плечи и слегка подтолкнул в комнату, где светлела разворошенная и наверняка все еще теплая постель. – Я посижу рядом, пока ты не уснешь, - сказал и только что голову в плечи не втянул. За подобную наглость он сам наверняка задушил бы на месте. Ладно, в лучшем случае спустил бы с лестницы. Однако ничего не произошло: небо не обрушилось на землю, не пошел огненный дождь, он так ничего и не сказал, только плечами пожал удивленно и покорно побрел к постели. Казуки двигался след в след, смотрел на ссутуленные плечи и снова думал о том, как было бы хорошо утопиться на взморье. Остановившись в шаге от постели, Казуки привычным, когда-то давным-давно подсмотренным жестом скрестил руки на груди и подумал, что выглядит неуместно важно и пафосно. Впрочем, другого способа держать свои руки при себе и не трогать его, когда так бешено хочется, он просто не знал. А этот ненормальный – впервые Казуки ощутил, что даже в это определение можно вложить безумное количество теплоты и нежности – свернулся клубочком в своей постели и закрыл глаза, как будто не было ничего привычнее, чем засыпать на виду у постороннего человека. Казуки мог бы добавить, что у теперь уже постороннего, пусть когда-то и самого близкого на свете, но не стал: и без того было тошно и плохо. - Будешь ложиться, - сонное бормотание заставило напрячься, наклониться, вслушиваясь с тревогой и затаенным страхом, - имей в виду, что одеяло у меня одно.