Дуры и дураки

- Дура, - кимвальным звоном раздается в голове Харли Квин. Счесть бы это за глас небес, только вот она плевать хотела на такие небеса. - Дура, и больше сказать нечего. - ‎Вот и не говори, - огрызается Харли, прекрасно зная, что из этого ничего не выйдет. – Умолкни, наконец! - ‎И не подумаю, - спокойно отвечает ей голос, до жути похожий на ее собственный. - Сама знаешь, какая я упрямая. Харли скрипит зубами и замолкает сама. У нее никогда не выходит оставить за собой последнее слово. - Забавно даже, - сухо и беспечно продолжает голос. Харли поднимает руку, прижимает ладонь к щеке. Вглядывается в зеркало, наклоняясь к самому стеклу: так, что видно каждую пылинку. Зеркало туманится от ее дыхания. Харли смотрит в свои же глаза, отшатывается и мотает головой. – Это наше с тобой упрямство… говорили же, не доведет оно до добра! Вот и не довело. Если бы быть тогда чуть-чуть мягче, отступить вовремя, опустить руки… - Замолкни, - почти что умоляет Харли. - Заткнись, заткнись, заткнись, захлопни свою пасть. - Ты даже ругаться разучилась, - грустно констатирует голос. Харли обхватывает себя руками. – А помнишь, когда-то ты могла заткнуть любого за пояс, да так, чтобы он этого не заметил!.. Сколько же воды утекло… - Кислоты, скорее, - неожиданно для самой себя говорит вслух Харли и разражается хохотом. Смех помогает. Голос затыкается. Хотя его и не было никогда, по-настоящему. Голос разума, знаете ли – штука нематериальная. Но Харли не впервой вести увлекательные диалоги с собственным отражением. Прекрасно при этом понимая, что разницы между ней и ее собеседником нет ни-ка-кой. Да, крошка Харлин Квинзель оказалась на удивление живучей. Слишком живучей, с учетом всех обстоятельств. Даже Джокеру оказалось не под силу вытравить ее до конца: зацепилась как-то и живет на обломках угасающего разума Харли - как обрывок старинной песенки в сломанной музыкальной шкатулке. Харли это выводит из себя. Ей не нужна Харлин. От нее только тошно. Милая девочка, гордость семьи, отрада на старости лет, подающая надежды, замечательный специалист, тьфу! Забыть бы все, что было до Джокера, до первой вспышки боли в висках, до первого сеанса, до дня, когда ее каблуки впервые стукнули по кафелю знаменитой больницы. Забыть и не вспоминать. От этого только больнее. От воспоминания о смазливом личике Харлин Харли сегодняшнюю кидает в дрожь. Есть в этом личике что-то, что той никак не удается из себя изгнать. Разум. - Дура, - вздыхает Харлин, когда Арлекин кидается на шею своему любимому кошмару. Вздыхает спокойно и безучастно, будто ставит диагноз. Она и диагнозы ставит, всем вокруг: перечисляет расстройства, синдромы и дефициты, пока натренированный взгляд Харли цепляется за щербинки чужих душ. На полях книг, попадающих в руки Харли, среди виньеток сердец и карточных мастей черной ручкой мелко-мелко прописаны характеры всех, кого она знает, с перечислением соответствующих растройств и необходимых форм терапии. Диагноз Джокера вымаран, особенно старательно. Страница, где был записан диагноз Харли Квин, выдрана с корнем. Она и в самом деле была специалистом, образцовая девочка Харлин, психиатром от бога. Это не вытравить. Это даже проигнорировать не получается. - ‎Стокгольмский синдром, - ухмыляется Харлин на задворках сознания Харли. - Посттравматическое расстройство. Расстройство внимания, психоз, тревожное расстройство, БАР... - ‎Иди к черту! - огрызается Харли и идет к Джокеру. Она ластится к нему, как брошенная хозяевами собака. Джокер трогает ее умело и деловито, и под его руками умирает рациональное зерно, задыхается Харлин. Джокер налагает руки на шею Харли, как священник, причащающий послушника. Джокер кусает ее, оставляя на коже дивные синие и алые следы. Джокер будит в ней все животное, плотское, спасительное, и в сексе сознание тонет, как в горячечном бреду. Ладонь Джокера, зажимающая ей рот, кажется милосердной. Харли впивается в нее, как будто в этой ладони снова - таблетки, дарующие ей забытье после очередного раунда пыток. Их любовь быстрая, задыхающаяся, душащая, грязная, нет ни поцелуев, ни уверений, ни клятв в любви – кому им верить? Совсем скоро у Харли все сжимается внутри, ей горячо, тяжело, почти больно, она закатывает слезящиеся глаза, ее тело сотрясается от спазмов, по ее подбородку стекает струйка слюны. Умирающая Харлин успевает отметить, что со стороны оргазм удивительно похож на удар током. Харли топит ее, живучую, упрямую, в страсти и инстинктах, как в кислоте; и все равно каждый раз Харлин восстает из пепла, и каждый раз ее голос будто гремит громче, повелительнее. Ей невдомек, что шкатулка давно сломана. Даже если склеить кусочки, музыке не заиграть снова. - Беги! - требует Харлин, но Харли не может, не хочет бежать. Ей некуда бежать. Она несет в себе Джокера, как плод. - ‎Борись! - просит Харлин, но Харли слишком глубоко увязла. Джокер собрал ее по кусочкам после того, как сам же и расколотил, ей больше не стать целой, ей можно только разбиться еще звонче. - Не смей! – орет Харлин, но слишком поздно, слишком хорошо, слишком пьяно-вседозволенно-бездумно, и на руках Харли кровь, а на лице ее улыбка. - Остановись, - просит Харлин. Но - глубже, глубже, еще глубже, Харли вязнет в крови, деньгах, наркотиках и страсти. Дни сливаются в один, глубже, быстрее! Танец электрической куклы, ноги обхватывают шест, ноги обхватывают шею Джокера. Голос разума звучит все тише, рациональное зерно сгнивает, не взойдя. Тсс, малышка Харлин. Засыпай сладким сном и не тревожь живых. - ‎Хватит, прекрати, - умоляет Харлин, когда Харли впервые за много месяцев смотрит на себя в зеркало. Ее практически не слышно. Харли почти забыла, каково это было - быть Харлин. Почти заткнула горло собственной боли. Почти научилась жить без прошлого и без будущего. Почти. Она готова превратить это "почти" в "совсем". Обычно она старается не смотреть в зеркала так близко, но сейчас это необходимо. Не только Харлин обладает ослиным упрямством. У них одинаковые карты, но Харли умеет жульничать. В глазах ее все еще светится искра разума, не заглушаемая ничем. Но Харли как будто не замечает ее. Харли смотрит на саму себя с вызовом. Она улыбается, и в ее улыбке - победа. - Иди ты к черту, - горько и устало говорит ей Харлин. - Дура. - Дура, - спокойно соглашается Арлекин и с высоко поднятой головой направляется в самое пекло.