Карта всех проблем

      В мире живет определенная прослойка чудаков, упорно продолжающих смотреть фестивальное кино.       Для Натали это сродни своеобразному, иррациональному увлечению — с упоением ждать, когда в кино вкинут пачку картин, тепло принятых критиками и высоко оцененных жюри. Прекрасные фильмы о чистейшей печали. Бросающие зрителя в бассейн из эмоций, не утруждаясь научить его плавать. Предельно линейные, но оставляющие после себя ворох вопросов. Чарующие. При этом всем мадемуазель Санкёр даже если и постаралась бы — не упомнила о них ничего конкретного: в них был посыл, в них были изумительно поставленные кадры, но о чем все это? Она полагала, что нужно иметь сердце, чтобы понимать.       Раз в месяц, два, пять, без разницы, она молча идет в кинотеатр и покупает билет в практически пустой зал, садится и смотрит, не думая и не зная, что видит перед собой. У нее есть приблизительно два часа вынужденно свободного времени, пока не закончится очередная фотосессия Адриана. Фестивальное кино расслабляет. Фестивальное кино дает возможность еще два часа не появляться в особняке с отвратительными разросшимися кордилинами на входе.       Не то чтобы она имела что-то против них. Напротив — именно она предложила Габриэлю как-то украсить ими монохромную обстановку дома. Безвредные. Без запаха. Легко приспосабливаются и долго живут. День за днем проходя мимо этих длинных красных листьев, Натали рассеянно поправляет выкрашенную в алый цвет прядь и хмыкает: слишком уж у них много общего. Скорее всего, потому она и ненавидит эти растения: они будто нашептывают, напоминают, что гувернантка — такой же инородный предмет в этом доме, как и они, пытающийся всеми силами прижиться, примяться, притвориться, что может существовать даже здесь. Это несколько обижает, все-таки. И самый зачерствелый сухарь можно ранить до глубины души.       Хуже, правда, если он будет пытаться кого-то полюбить. Натали слепо смотрит на широкий экран, на дивные виды Испании, цветущей, благоухающей, пышущей летом и солнцем. Она чувствует, что все увиденное ускользает от нее, но не бросается ловить. Это конец? Или начало? Она так и не научилась понимать. Последний год она никак не видела смысла в двух вещах: фильмах с недавнего Каннского фестиваля и мальчике, зачем-то играющем в супергероя. Женщина потирает мизинцем переносицу и откидывается в кресле.       Она думает, что в этом есть вина Габриэля.       Агрест-Агрест-Агрест. Три Агреста, и из-за каждого возвращаться в их дом просто невыносимо. Муж, так и не смирившийся со смертью любимой и терроризирующий на этой почве сына. Жена, решившая умереть в самый неподходящий момент. И Адриан, отчаянно пытающийся жить как все и не сойти с ума от одиночества. Сохнуть от тоски, метаться в кровати, сжимая пальцами одеяло, пытаться убежать из монохромного ледяного замка — как угодно, любыми способами. Даже пускаясь на откровенное безумство. Просматривая телевизионные репортажи, Натали испытывает сильнейшее желание закинуть воспитанника в машину и везти его к доктору, но каждый раз одергивает себя. Что ей сказать, как объяснить? Аргумент в духе «не является ли биполярное расстройство причиной, по которой сын второго по значимости человека в Париже бегает по городу в черном латексе» скорее вызовет желание выписать лекарства ей, а не ему.       (Но рано или поздно им придется поговорить насчет этого костюма.)       Кот Нуар просто… Слишком не такой, как Адриан Агрест. Вульгарный, сказала бы она, не найдя лучшего слова. Этот костюм в облипку, кожаный хвост-ремень и проклятый бубенчик на шее — какой-то кошмар, честное слово. Она не воспитывала его таким. Никто не воспитывал. Образ послушного сына, исправно посещающего занятия по фехтованию и по первому же слову уходящего в комнату под домашний арест, тихого, вежливого и немного — много — ранимого, трескается и рушится, стоит в городе появиться новому злодею.       Со временем это кажется даже смешным.       Она не верила, пока не увидела собственными глазами зеленое сияние на одной из камер видеонаблюдения в особняке. Мысль о том, что сын по примеру отца решил вести двойную жизнь, выглядела для нее дикой. Адриан спасает Париж? Чушь, когда? Она знала его расписание, как свои пять пальцев; она была рядом при всех его перемещениях по городу и в доме — мальчишка попросту не мог чихнуть, чтобы гувернантка об этом не узнала.       Как оказалось, она глубоко ошибалась. Техника не станет врать. Но почему же так…       …больно?       Иррационально. Небеса ведь не разверзлись, а Альмодовар не перестал снимать фильмы о свободных, привлекательных и решительных женщинах с яркими губами. Натали обнаружила лишь то, как мало знала о Адриане. Чем было его отношение к ней — фарсом или искренностью? Доверял ли он ей или всегда молчал, как перед отцом? Женщина бы не назвала Агреста-старшего образцовым родителем, но она знала, что Габриэль старается делать все на благо сына.       (К примеру, запирая его от всего мира.)       Их отношения были… Сложными. Исчезновение мадам Агрест раскололо их, изменило, и потому, всякий раз проходя мимо внушительного семейного портрета, Натали невольно жалеет, что никогда не сможет заменить этому ребенку с виноватыми глазами мать. Возможно, будь рядом кто-то близкий и понимающий, мальчик бы не крался в ночи по крышам, вырядившись черным котом. Натали думает, что она, возможно, никогда не станет такой, и молча удаляет запись, на которой в очередной раз попадается Адриан, становящийся Нуаром, или Нуар, превращающийся в Адриана. Но при этом все равно записывает воспитанника на тренинги по самовыражению. Он как раз успеет между фехтованием и китайским. Научится лучше распоряжаться временем.       Но что-то гложет ее, мучает, шепчет, что ее никогда не будет достаточно, чтобы объяснить ему все необходимое. Она может сколько угодно отвлекать Габриэля внезапно возникшими рабочими вопросами или велеть Горилле перепарковаться, когда воспитаннику срочно надо испариться, чтобы всех спасти, но это никогда не завоюет его доверие. Зная Адриана, Натали уверена, что он скорее спишет все на удачную случайность или вовсе не заметит — как, например, камеры; да сколько же еще ей придется устраивать неполадки в системе, чтобы он понял, что трансформироваться в доме — не лучшая идея? — но упорно продолжает делать это. Зачем? Она и сама не знает. Как и не знает, зачем продолжает смотреть фестивальное кино, не запоминая даже имен героев. Это не мучает. Это успокаивает. Это потакает ее хандре и растерянности от того, стоит ли ей продолжать оставлять окна в спальне Адриана всегда открытыми.       Мальчик вновь вернется лишь под вечер и упадет спать, даже не раздеваясь. Натали без улыбки вытащит из шкафа одеяло, разует Адриана и переложит его на кровать, легко касаясь лба. Его всегда лихорадит от прыжков по крышам. Оставив на прикроватном столике стакан горячей воды — когда воспитанник вскочит посреди ночи, испуганно выдыхая имя своей напарницы, она уже остынет — гувернантка тихо прикрывает за собой дверь и уходит, оставляя его наедине со своими кошмарами.       Никто в этой семье не считает себя виноватым. Никто не хочет замечать, как другой тоже истекает кровью.       Спускаясь по лестнице и видя у входных дверей пугающе-бордовые в темноте кордилины, Натали испуганно хочется, чтобы Габриэль Агрест никогда-никогда не узнал обратную сторону своего единственного сына.