Часть 1
По клавишам седого клавесина
Перебирал ты, думая о ней.
Её газетный снимок некрасивый
Тревожил сердце то, что тьмы черней.
И чувствуя её далекий запах,
В мечтах рукой ведя по волосам:
«Ах, девочка, в каких жестоких лапах,
сжимает мир тебя», — твердил себе ты сам.
Кларисса — это имя наваждение,
Молитва на ужаснейших устах.
И тот, кто жил всю жизнь для преступления,
Вдруг испытал неверный зыбкий страх.
Так для чего же жить, к чему стремиться,
Когда обычной жизнью ты убит?
Так, действуй, Ганнибал! Тебе напиться
Из горла тёплой крови долг велит!
И мчит злодей, судьбу опережая.
Мчит к той, что стала трепетным огнем.
Она в его видениях нагая,
клеймит его влечение бичём.
Его влечение, желание запретно.
Запретно от того, что свет — она.
Он знает, это чувство безответно,
Кларисса Старлинг — образ лишь для сна.
Но вот, когда под час старуха старость
Напомнит своей тощею рукой,
Что и ему осталось в мире малость,
Он, не моргнув, себя оправит в бой.
Да, бой последний, мерзкий и кровавый.
Ублюдков мир плодит не первый год.
А кто из этой бойни выйдет правый,
Решит судьбы печальный поворот.
И вот распятый на кресте надежды
Он — проигравший, нагий и босой,
На смерть осужденный, идёт. Но вдруг усмешка,
И рока приговор надменно злой.
Тот, кто хотел казнить,
Казнен был вскоре.
Тот, кто хотел убить,
Убит был сам.
Скользя по грязи немощной рукою,
Палач ушёл на ужин кабанам.
Она. Она… Она!!! К нему ворвалась,
И казнь свершить благую не дала.
Кларисса, девочка, зачем не удержалась?
Зачем и для чего меня спасла?
Он на руках её, как камень драгоценный,
Нёс долго, нёс и воздыхал.
Она спала. О, если б сон священный
Её уже никто не прерывал.
И снова игры, прятки и увертки.
Она проснется — кончатся мечты.
Она проснется — вряд ли улыбнется.
И вновь проснуться ей поможешь ты.
О, как тоскливо думать о желанной!
Нелепо знать, что будешь не любим,
И всё равно давать ей ужин званный,
Ведь вам так важно вновь побыть одним…
Одним извечно целым, неделимым.
Кто б знал, что разойдутся так они —
Две половины, сердцем что едины.
Две половины, что разделены,
Как день и ночь.
Ты шепчешь ей: «Родная,
Скажи, остановись — остановлюсь!»
Но на её губах печаль немая,
И «нет» в ответ. Ты знаешь, пахнет грусть
Немного терпко, больно тут за грудью.
Её слезами выплакать не в мочь.
А руки дамы тянутся к орудью,
Щелчок, и вот словам уж не помочь.
Смешно. Ты целовал её горюя,
Пока металл запястье не объял.
И что теперь? Остаться, ей даруя
Победу, а себе иной финал?
Быть может так и было бы вернее?
Блестит в глазах распахнутых слеза.
Свистит тесак. И раненною птицей
Вновь Ганнибал взлетает в небеса.
И вновь они одни, и вновь свободны
По разным сторонам на сей земле.
Ему быть суждено всегда голодным,
А ей быть светом в бесконечной мгле.
