На пороге...

Когда Конгфоб, стараниями друзей, все же оказался в чужом городе, все превратилось в какую-то мясорубку из лиц и событий. Найти больницу, найти отделение, найти врача, найти главного врача, чтобы тот подписал разрешение на выдачу Конгу ключей от квартиры Артита. Удалось только после того, как приехал Пи’Нотт. Оказалось, они с Артитом родственники. Он вполуха слушал, как Нотт высказывает все, что думает о нем, его невесте, о том, что Конг приехал и отирается сейчас здесь… — Какого черта ты притащился? Дай ему забыть все это. Думаешь, он обрадуется, увидев здесь тебя? — Нотт продолжал говорить, пока они не вышли из больницы. — Дай мне ключи, пи. Я все равно никуда не уеду. Ты прав, я виноват во всем, я вообще не должен попадаться ему на глаза… Но сейчас все это не важно — пока он лежит там. Просто дай мне убедиться, что с ним все будет в порядке, ладно? Нотт молча смотрел на Конга, потом тихо, уже без особой злобы, спросил: — Ты ведь любишь его? Примчался в день помолвки, бросил все… тебе не плевать, и это не вина, я же вижу. И вот что тебе скажу: если останешься с ним насовсем, я отдам тебе ключи, мы поедем на его квартиру, заберем все, что нужно, и вернемся сюда. Но если ты опять свалишь к своей выдре, я спущу тебя с этой долбанной лестницы и близко не подпущу к моему другу. Он любит тебя, так не наказывай его за это! Сейчас Конг слушал внимательно. Все друзья Артита видели, что происходит, но до поры, до времени не вмешивались. Видимо, теперь даже у Нотта, самого уравновешенного и спокойного из компании его наставников, кончилось терпение. И Конг его понимал. Сам бы себе врезал, если бы теперь это имело хоть какой-то смысл. — Да, пи, люблю. И никуда больше не уйду. Не будет ни помолвки, ни свадьбы. Обещаю. — Артиту пообещаешь, когда этот засранец придет в себя. Если не придет, сам убью, — прошептал Нотт, сжимая кулаки. — Поехали. На удивление, в квартире царил идеальный порядок. — Вы жили вместе очень долго. Где он хранит документы? — Нотт огляделся, не зная, с чего начать. Артит — парень с воображением, документы мог запихнуть в микроволновку и шкафчик в ванной с равной вероятностью. — Наверняка, закинул в самый дальний угол шкафа, — пробормотал Конг, открывая нижний шифлот. Не прогадал: там были и удостоверение личности, и медицинская карта, и страховка… и в самом уголке лежало два металлических кружка с гравировками «57» и «59». — Не выкинул, — выдохнул Конгфоб, и на глаза навернулись слезы. Артит все еще хранил шестеренки, которые когда-то заменили им обручальные кольца и были в сто раз ценнее таких колец. Конгфоб с отвращением посмотрел на свой палец, на котором все еще красовался символ предстоящей помолвки, снял его и выбросил в окно. Затем взял шестеренку с номером «57» и положил во внутренний карман пиджака. На душе сразу стало теплее и спокойнее — как не было очень давно. — Ты там заснул? Помоги собрать необходимые вещи? — донесся до него голос Нотта. — Ни черта в этом не понимаю… — Сейчас, пи… Скоро они снова ехали в больницу. Конг рассказал Нотту про все, что произошло, и тот все же пообещал подредактировать Конгу его внешность. Но вскоре стало не до разборок — пришлось заполнить кучу бумаг, съездить к Артиту на работу и передать те самые бумаги, что тот вез в офис. Там Конгу предложили поработать у них, так как заменить Артита было некем, а проект он курировал важный. Конгфоб согласился, на прежней работе он взял отпуск по случаю помолвки и свадьбы. Вот и пригодилось. Так и начались эти безумные дни: днем он заменял Артита на работе (благо, на конференцию они ездили вместе, и в фирме Конга помнили и знали), а вечером бежал в больницу, где сидел до поздней ночи, мягко сжимая руку любимого мужчины. Пролетела неделя, потом другая, но Артит не приходил в себя. Это не было комой, но врачи не говорили ничего определенного: мол, черепно-мозговые травмы — вещь непредсказуемая, он может завтра очнуться, или ему может стать хуже в любой момент. Этого момента Конг боялся страшно, вздрагивая при каждом более громком писке кардиографа в палате интенсивной терапии. Артит с бинтами на груди и голове, с иглой капельницы в вене, бледный, как простыни в палате, непривычно тихий и до невозможного хрупкий, казался призраком. Конг каждый раз боялся не найти его здесь, а потому и брал его ладонь в свою — почувствовать, что она теплая, как та шестеренка, что теперь всегда лежала в кармане. Конгфоб обязательно ее вернет, если Артит попросит, но сейчас этот кусочек металла был жизненно необходим. Особенно, когда приходилось уезжать в офис и в квартиру, чтобы немного отдохнуть. С молчаливого разрешения компании он пока ночевал там — на диване в гостиной. Все-таки, он давно уже не полноправный жилец в доме Артита. Только гость, которому еще придется завоевывать право на возвращение. Но даже это не казалось сейчас важным. Только бы открыл глаза… Сегодня Артиту стало хуже. Конг, казалось, знал это — от шестеренки повеяло холодком. Хотя, наверное, это уже психоз от недосыпа и тревоги за любимого. Как же легко было снова называть его так, не обманывая себя и других. И как горько, что он, наверное, опоздал с этим почти на полгода. Конга все же впустили в палату. Врач сказал, что хуже уже не будет: Артит или придет в себя сегодня, поборов кризис, или… уже никогда не откроет глаза. Он просидел уже пару часов, как приборы запищали сильнее обычного, и Конг подскочил, чтобы бежать за врачом, боясь, что сейчас случится самое страшное. Конгу казалось, что это его сердце через миг остановится. Писк неожиданно утих, и он оглянулся на пороге, надеясь, что не увидит смерть любимого человека, когда Артит открыл глаза. Конг замер, еще не веря, что тот пришел в себя: — Пи, слава богу, я сейчас позову врача… — только и смог выговорить какую-то глупость, до конца не осознав, что этот кошмар почти закончился, и закончился лучше, чем можно было мечтать. Но радоваться рано… — Что случилось, — услышал он едва различимый шепот, — где я и кто вы? — Кто я? — пробормотал он. — Артит, это же я… — Ты…, но кто? Мы знакомы? — Артит говорил еще с трудом, очень тихо, и это давалось ему нелегко после двух недель полной отключки. Он сам еще не понимал, что происходит, не осознавал, где он, и решительно не узнавал молодого человека рядом с собой. Тот смотрел с волнением, заботой, страхом и даже явной симпатией, но это ускользало от слабого еще сознания. — Я тот, кто обещал сделать тебя своей женой, — услышал он тихий ответ. Конг надеялся, что глупая старая шутка сработает, но увы… — Развелось юмористов. Врезал бы, — пробормотал Артит и закашлялся. Конг тут же выскочил вон и позвал врача. Его выставили из палаты, началось обследование, процедуры, а потом Артит заснул. Заснул нормально, а не потерял сознание. С ним все было в порядке за небольшим исключением: он совершенно не помнил Конга. Из памяти Артита словно стерлись четыре года их жизни. Не помнил он и аварию. Врач объяснил, что это временно: сработала защитная реакция организма. Плохие воспоминания просто заблокированы мозгом, пока организм слаб. Это не помешало Конгу снова прийти в палату на следующий день. И на следующий. — Так и будете стоять на пороге? — спросил Артит. Так непривычно было слышать от него это уважительное «вы», «0062» сейчас согрело бы душу в сто раз сильнее, но Конг упрямо тряхнул головой: — Так и буду. Пока снова не впустишь меня. — А вы упрямый, — пробормотал мужчина, не задумываясь о том, почему так уверен в своем утверждении и почему в сердце щемит при взгляде на этого парня, который уже второй день носит ему еду и пытается о нем заботиться, говоря, что они были вместе, но поссорились. Впрочем, его друзья твердили то же самое, но вспоминать не хотелось. Словно мозг знал, что укрытая в нем информация не принесет особого счастья. И все же эти визиты доставляли скорее радость, чем раздражение. И тогда Артит уже не понимал, что ему нужно: выставить навязчивого гостя за дверь или вспомнить его по-настоящему. А Конг улыбнулся по-настоящему впервые за много дней: Артит помнит его, пусть и не помнит пока об этом: и Конг обязательно сделает его своей женой снова и теперь уже навсегда…