Сёмка, Сёмка, Сёмочка (Дубликат, приквел)

      Двадцать два цикла от знакомства с Ульяной.       Ульяна переживает больше меня. Приезжает каждую неделю на три дня, обклеивает датчиками, бывает — бьет током, заставляет решать тесты. Все это записывает, а потом всю ночь не спит на кухне — обрабатывает результаты. И с каждым циклом становится все мрачнее и мрачнее. Скрывает это, но я то вижу. Я поддерживаю ее, как могу, делаю вид что верю, что все хорошо. Но вот, кажется, наступил кризис. Я же тоже не сплю, вместе с Ульяной. И вот, вместо привычных шелеста бумаги, щелканья клавиш, бормотанья вполголоса, — полчаса уже стоит тишина. А потом раздается сдерживаемый всхлип.       — Что случилось, Рыжик?       — Сёмка. Я тупая, бездарная и бесполезная дура! Я изучила все что есть на свете про таких как ты, я терроризировала Виолу, бабулю, твоего шефа, я запустила учёбу… Лучше бы я в футбольную команду год назад записалась, чем на эту практику проклятую. А сейчас, получается, что я тебя обманула. Я пообещала и не сделала…       Первый раз вижу Ульяну такой подавленной. Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, и тихо жалуется.       — … Я не могу открыть эту дверь. И никто не может. Полгода назад я думала, что все так просто, а никто не занимается вами, потому что вы никому не нужны. А чем дальше я зарывалась, тем все оказывалось сложнее и запутаннее. А сегодня я ехала в поселок с твоим шефом, и он сказал мне, что вы отражения людей только с одной стороны. А с другой — отражения тех существ из другой вселенной, которые тоже лезут в вакуоли, только из своего мира. Сёмка, скажи мне что ты не инопланетянин.       Устала.       — Рыжик, все нормально. Я тебя никогда и ни в чем не обвиню. В неудаче? Глупо. Знаешь, Рыжик. Если даже все так печально, то все равно, ты была и пока есть в моей жизни. Спасибо тебе. И еще за то, что ты что-то для меня пыталась сделать и тебе было не все равно. — И сейчас мне приходится впрыскивать в Ульяну дозу оптимизма, хотя обычно происходит наоборот. — Но мы же не сдадимся?       — Нет конечно, Сёмк.       — В самом плохом для нас случае ты просто повторишь попытку.       — Сёмк?       — Что?       — Это для тебя будет плохой случай. А я уж оторвусь на тебе, за все потраченные нервы. Тебе, кстати, привет от моих родителей.       — Родственник, будешь мне помогать.       Вчера Рыжая уехала. Повисла на мне, сказала, чтоб я ее не провожал, и запрыгнула в мотовоз. А появится теперь она только через полтора цикла. Или даже через два — сессия. Зато потом обещала поселиться тут на постоянное место жительства. «Нельзя сдаваться! Но времени совсем не осталось, Сёмк!»       — Яволь, шеф. А что делать надо?       Вчера Рыжая уехала, а сегодня приехал шеф.       — Узлы мы объедем, с пионерами пообщаемся, данные соберем. Не стоило бы тебя к этим делам привлекать, но больше некого. Сам видишь — сокращения у нас. В лабораториях одни только заведующие остались, да те у кого темы отработаны больше, чем на семьдесят пять процентов. Остальных на материк отправляют. Охрану вон сократили, оставили армейцев десять человек и Толяныча.       — А что за тип в галстуке по поселку шатался?       — Это директор новый, из бывших комсомольских вождей. Филиал-то здешний в самостоятельное учреждение выделили, а его директором назначили. Ну а мы все в старом институте числимся, вот нас на материк и вывозят. Скоро и мы с тобой расстанемся.       Даже жалко стало. А еще я сразу об Ульяне подумал.       — А как же?…       — Рыжая твоя любовь? Не знаю. Может и все хорошо еще будет… Сегодня заночую у тебя, а завтра отсюда на мотовозе поедем. Кстати, это последние циклы, когда он ходит. Тоже сокращают. Остается только кольцевой поезд и составы снабжения. Ну и автобусы еще.       День второй от отъезда Ульяны. Мы с шефом устраиваемся в домике, уже в четвертом по счету узле. Два узла в день, один до обеда, один после.       Мотовоз высаживает нас на платформе возле моста, а сам уезжает в неведомые дали. Мы идем к лагерю, ориентируясь на цветные пятнышки флагов и отблеск солнца на макушке Генды. В лагере сразу находим вожатую, а та уже, по указаниям Шефа, собирает пионеров в столовой. Я раздаю анкеты, пионеры их заполняют, я анкеты собираю. Мы обедаем, или остаемся ночевать, смотря по времени суток, а переночевав или пообедав, хитрой тропинкой идем к мосту, где нас подбирает мотовоз.       — Ну и как тебе Узлы, родственник?       — Лагеря? Древнегреческий Элизиум.       — Острова блаженных? Ну да. Блаженны нищие духом...       Мы с шефом достаточно легко понимаем друг друга. Все-таки сказывается моё происхождение.       — Шеф, а расскажи, откуда я взялся?       — Да нечего тут рассказывать. По глупости, — шеф усмехается, — да, по глупости, можно сказать, залетел. Молодой был, вроде Рыжей твоей, полез датчики ставить в одиночку. Ну и в язык тумана вляпался. Чуть в нем и не остался. А когда к Старому корпусу выбрался, тут ты за мной из тумана и вышел. Хорошо, что я тогда испугался, не стал к тебе подходить, а спрятался в здании. А потом смотрю: человек лежит, голый, и, вроде, живой еще. Подбежал, стал в чувство приводить. Тут меня и нашли. Тебя в Узел, мне строгий выговор.       День четвертый от отъезда Ульяны. Анкеты розданы, анкеты собраны, обед поглощен. Идем к железной дороге. Обратная тропка, кстати, не такая и хитрая. Еще в первый раз возникло подозрение, а сейчас мой наметанный глаз уже сразу видит, куда нужно свернуть, чтобы не попасть в заковыристый выгиб местного пространства, и не оказаться развернутым лицом к лагерю. Часто даже раньше шефа, который все время сверяется с каким-то прибором, вроде компаса.       — С пионерами не общался?       Отрицательно мотаю головой. Какое там. Я только пригляделся к ним, за эти семь узлов. Я, оказывается, за время активной фазы, забыл, как девочки выглядят. Алиса, Лена, Славя. Миксов, тех помню: Мику, Женю и Сыроежкина, но их двойников я и в поселке вижу. А вот Ольгу Дмитриевну, ту сразу узнал. Алиса, Лена, Славя, Сыроежкин, Женя и Мику, — вот и весь старший отряд. А остальные: средний отряд и мелюзга, — те вообще не заслуживают внимания. Ну так мы их и не анкетируем.       Интересно, кем нас шеф представляет вожатой?       — Шеф, а почему пионеры?       — А кто его знает? Может детство свое вспоминал кто-то из первой экспедиции. Хотя нет, там копии вроде бы взрослые были. Ну, значит, из второй или третьей. ИМ всё равно.       Разговаривая, мы с шефом обходим салон мотовоза, опуская черную светомаскировку на окнах. «А то никуда, кроме Шлюза, из узла не попадем», — объяснил мне шеф в первый же день.       — А кому — ИМ? — Так же выделяю местоимение.       — Есть такая гипотеза. Из тех, что озвучиваются молодняком, за рюмкой чая. Что мы столкнулись с разумными обитателями другой вселенной, когда начали изучать вакуоли. Что мы этих обитателей не заметили, а они нас принялись изучать. Причем изучать строя модели, то есть вас. А потом им это наскучило и они ушли, бросив и модели, и машину по их созданию, и машину по обустройству вакуолей. Самое интересное, что мы нашли входы в эти машины и даже как-то ими пользуемся.       Мотовоз, наконец, трогается. Сейчас надо поспать, а то вообще из Узла не выберемся. Если не поспать, то хотя бы, прикрыть глаза и замолчать минут на десять.       День десятый от отъезда Ульяны. Очередной узел. Вечер. Сегодня в лагере дискотека! Надо же.       — Родственник, сходи протрясись.       Точно, я представляю, как это будет выглядеть. Если шеф для пионеров, да и для вожатой тоже, просто живой бог, которого одновременно почитают и боятся. (Не знаю, может это его человеческое происхождение так действует). То я — существо одновременно и более близкое, и более загадочное. Так вот, прихожу я такой нарядный на дискотеку, а меня обступает толпа и молча смотрит. Самые смелые — трогают. На мои вопросы — глупо хихикают и краснеют. Если пригласить потанцевать, то убегут? Или упадут в обморок? Потому что все мои встречи с пионерами, в отсутствие шефа, проходят по одному сценарию: идешь по аллее, оглядываешься, а за тобой пара пионеров, минимум, следуют. И взгляды постоянно, изучающие, и, кажется, еще и умоляющие. Спросишь: «Что случилось?» — убегают или дерзят. А если остановиться и сесть на скамейку, то вокруг постепенно толпа собирается, и даже самые разумные из них объяснить ничего не могут. А когда наедине с кем-то объяснится пытаешься — тоже никакого результата, только гротесковые смущение, агрессия, флирт или дружелюбие. А толку ноль. А еще на них таблички можно повесить: «Грустная скромница», «Активистка», «Лагерная хулиганка», ну и так далее. Это уже для совсем тупых посетителей. Господи, Ульянка, чудо моё рыжее, не дай мне превратиться в подобное, вытащи меня отсюда, пожалуйста!       Алиса, Лена, Славя, Мику, Женя, Сыроежкин. И еще мой двойник. Не знаю, по какой причине, но шеф категорчески запретил мне общаться с двойником. «Если он захочет с тобой поговорить, лучше убегай. Главное, чтобы он сам вашего сходства не успел заметить».       Надоело мне их жалеть — пойду и потанцую. Алиса, Лена, Славя, Мику, Женя, да хоть вожатая. С Сыроежкиным я танцевать отказываюсь. Принимаю такое решение, бедный Сыроежкин, и иду на площадь.       Ну что сказать: на первый взгляд — обычная дискотека в маленьком пионерском лагере. В одном углу октябрята, под руководством Слави танцуют что-то своё, посередине площади топчутся старшие, все кроме Жени. А по периметру — половина среднего отряда. А вторая половина сидит на скамейках, потому что стесняется. Ну и Женя там же. Двойника не видать. Двойник, кажется, вечно где-то пропадает. Веселье? Нету там никакого веселья. Мелкие еще как то развлекаются, а остальные, как-будто ответственную работу выполняют, а потом вспоминают, что улыбка входит в условия контракта, и приклеивают на себя улыбку.       Хотел развернуться и уйти, но перехватил взгляд Лены. Столько тоски и безнадёги в глазах я даже у себя в зеркале не видел. Ну, значит с Леной. Я моргнул и впечатление исчезло, но ведь было же оно… Ульяна все твердит, что я добрый.       Я вдруг подумал, что ни разу не танцевал с Ульяной. И, получается, первый свой осознанный танец я буду танцевать с Леной.       — Лена, потанцуешь со мной?       — Я?… … … — И шепотом. — Да. — И глаза в пол.       День одиннадцатый от отъезда Ульяны.       — Это еще что за делегация? Ты не знаешь, родственник?       М-дя. Мы на мотовоз спешим, а у выхода из лагеря нас ждут девочки: Лена, Славя, Алиса, Мику. Сидели на крылечке… в общем, в этом здании в поселке механические мастерские, а в лагерях в нем постоянно Сыроежкины отираются. А как увидели нас — встали, дружно, как по команде и смущенно так под ноги смотрят. Как будто у Лены заразились. Мы прошли мимо них к воротам, я только и сказал:       — До свидания, девочки.       И сзади, в спину, кто-то из них, грустно:       — Семен, приезжай еще.       Идем полем к железной дороге, шеф какое-то время молчит, а потом выдает:       — Импринтинг! Ну конечно, как я сразу не догадался! Зря ты меня послушался вчера… Танцевал с ними?       — Ну да, а что?       — Просто, кажется, ты фактически признался каждой из них в симпатии.       А уже в мотовозе шеф со вздохом произнес, глядя прямо перед собой:       — Можно этого не осознавать, но пустота внутри, она ноет и просит ее заполнить. Особенно, когда от тебя одна дырявая оболочка. Меня это тоже касается.       А я подумал о том, что, в сущности, о шефе ничего не знаю. Изначально я не принимал людей, потом, влюбившись в Ульяну, был вынужден как-то упорядочить своё отношение к человечеству. Но дружить с ними — увольте. И тут же вспомнил слова Ули: «Вы бы долго присматривались друг к другу, но подружились бы...», и еще записку от шефа. Да, разбираться нужно с конкретными людьми, а не с человечеством в целом.       — Шеф. А зачем и почему вы стирали самосознание у активированных?       — От страха. Не моя идея, но если хочешь наказать инициаторов, то можешь начать с меня.       Остаток пути мы молчим, я думаю, что разговор закончен. Но вечером, в очередном лагере, шеф возвращается к разговору.       — Я и сейчас боюсь. И остальные боятся. Нужно рассказать тебе всё, по чести и совести, а мы боимся. Не тебя, конечно. А той штуки, что держит тебя на привязи. Вдруг услышит.       Все кончается. И наша поездка по лагерям тоже. Шеф уехал в поселок, а я остался у себя в будке. Где-то вот-вот, в начале следующего цикла, должна вернуться Ульяна. А я переночую и поеду в поселок помогать шефу. Не скажу, что я его простил, но, мне кажется, он искренне верит в то, о чем мне говорил.       Утром, сажусь в мотовоз и приезжаю к руинам. Поселок напоминает контору, работники которой готовятся к переезду, упаковывают вещи, причем машина уже сделала одну ходку и вот-вот вернется. Еще кто-то работает, но над поселком уже витает дух брошенности.       Поэтому поговорить с шефом не получается, я бестолково шатаюсь по поселку, пока не оказываюсь около стенда с приказами. На меня никто не обращает внимания, так что я останавливаюсь и читаю.       Да, филиал института реорганизуется в Научно-производственный центр «Вакуоль». Какое оригинальное название.       Директором НПЦ назначен… Замом назначен…       Персоналу института приказывается убыть по месту основной площадки института в город… — Вот как оказывается город, куда мы с Улей ездили называется!       Отъезд персонала организовать в три приема и дальше списки. Первая партия уезжает сегодня, Ульяна и шеф во второй очереди — это через три дня.       Прикидываю: сегодня Ульяны не было, следующий автобус — завтра. Завтра приедет, послезавтра уедет, забрав медведя. Господи, плохо то как! И что с этим делать — непонятно. Не держать же ее здесь, в лесу? Пойти к новому начальству? Не знаю, не верю я в успех. Дождаться Ульяны и вместе с ней решать? Не-зна-ю!       А пока я так стою и тихо паникую меня окликают.       — Вы — Персунов-дубликат?       Оглядываюсь. Ко мне подходит незнакомый красавчик. Кожаный пиджак, галстук — по здешней жаре-то. Красная дерматиновая папка под мышкой. Лет ему около тридцати, лицо приветливое и располагающее. Кажется, кто-то из нового начальства. Как сказал шеф: «Из бывших комсомольцев». Почему «бывших»? Жду продолжения.       — … Я — заместитель директора НПЦ. — Протягивает руку для пожатия. — И у меня для вас поручение. Подождите меня около модуля.       Пожимаю руку, киваю и отправляюсь, следом за красавчиком, к административному модулю. Может, если я хорошо себя зарекомендую, удастся выторговать отсрочку для Ульяны?       На крыльце модуля замдиректора обменивается рукопожатиями с убегающим куда-то новым директором — этого я уже знаю в лицо, и скрывается внутри. А на крыльце остается лежать выпавший из папки машинописный листок. Поднимаю его — отдам хозяину, когда тот вернется, и отправляюсь на площадь, с таким расчетом, чтобы меня было видно с крыльца модуля. Наблюдаю за суетой отъезда.       Не хочу, чтобы Ульяна уехала, вот! Господи, в которого я не верю и которому нет до таких как я никакого дела, сделай так, чтобы Ульяна осталась!       Мне поручено сопроводить местных Женю, Сыроежкина и Мику в Узел номер один, где и предать их в руки тамошней вожатой. Сам же я должен, по выполнении поручения, явиться в поселок и поступить в распоряжение новой администрации. При этом зам уточняет у меня — единственный ли я в активной фазе? А получив утвердительный ответ смотрит на меня с непонятным выражением. Как собака на кости на прилавке.       С местными миксами я, в этом цикле, еще не общался, так что иду сначала знакомиться. Меньше всего проблем оказывается, что удивительно, с Женей. Женя работает под началом Толяныча в отделе кадров: картотеки, приказы, учет и прочее. Вал бумаг, но Толяныч отпустил Женю без возражений. «Давай, Евгения, съезди на полторы недели. А то не до тебя сейчас». А врученная ей путевка (Открытка с совенком в пионерском галстуке с лицевой стороны, и ее именем и фамилией на обороте.), совершенно убедила Женю. Сыроежкин не хотел уезжать — ведь тут он работает с самим Трофимовым! Но подчинился распоряжению администрации. А Мику — она, как и я, числится в лаборатории шефа, не хотели отпускать работники. И не болит же у них голова от ее трескотни?       В итоге договариваемся, что в три часа дня мы встречаемся возле столовой. А вообще, местные миксы выгодно отличаются от тех миксов и копий, что живут по лагерям. Люди и люди, только что биография с несуразностями и память с пробелами. Или это общение с хомо сапиенс на них так благотворно сказывается?       Сижу в курилке у стены административного модуля, за углом от входа и жду когда все соберутся. Подходит шеф. Здороваемся, он, неожиданно, предлагает сигарету, а я отказываюсь. Шеф делает несколько затяжек, бросает недокуренную сигарету в трехлитровую консервную банку из под томат-пасты, служащую здесь пепельницей.       — Я тут кое-что оставил для тебя, на случай, если не увидимся. В лаборатории, на доске объявлений. И, вот, послушай.       Шеф встает и уходит, а на скамье остается лежать магнитофонная кассета. Я верчу ее в руках и думаю — где и на чем я могу ее послушать? Но тут вижу, как Женя, в сопровождении Толяныча, появляется у крыльца столовой и бегу к ним, засунув кассету под металлический отлив ближайшего к курилке окна. Хотел взять с собой, но новые не разношенные шорты с тесными карманами не позволили.       Пока дергался с кассетой подошли и остальные участники экспедиции: Сыроежкин с туристическим рюкзаком и Мику с пижонским чемоданом, явно не казенным, явно кто-то из сотрудников подарил. Любят ее все же? Возможно.       Идем к мотовозу, а по дороге Толяныч, взяв меня под локоть, ускоряет шаг.       — Семен, на секунду.       — Я слушаю вас, Анатолий Васильевич.       — Я здесь уже практически никто. Так что могу только советовать. Так вот, Семен. Не возвращайтесь в поселок. Потеряйтесь или в лагере, или в вашем бунгало, пока не уснёте. И, не давайте себя найти. У вас это получится, все равно лучше чем вы периметр никто не знает.       Я ценю деликатность Толяныча, назвавшего пассивную фазу сном, но…       — Не совсем понимаю о чем вы. И я не хочу ссориться с новым начальством.       — А оно не будет с тобой ссориться. — Толяныч непринужденно переходит на Ты. — Ты же не ссоришься со своими приборами. А когда прибор сломается, из него еще можно извлечь много полезного. Вон, Сыроежкин знает. Ну, я вам совет дал, — и опять мы на Вы, — а дальше вы сами.       Все равно я не понимаю его логики, но Толяныч уже утратил ко мне интерес. Мы подошли к мотовозу и он прощается с Женей.       — Дядя Толя, а может я останусь? Вы справитесь?       — Поезжай, доча. Справлюсь.       О как: доча и дядя Толя. Сколько тут живу, а услышал впервые. Тоже кусок чьей-то жизни.       Толяныч подхватывает с земли Женин чемодан, подает его в двери, запрыгнувшему раньше всех внутрь Сыроежкину, потом целует Женю в темя и подсаживает на высокие ступени мотовоза. Вспархивает в салон Мику. Я, как галантный кавалер, подаю снизу ее чемодан, которым тоже распоряжается Сыроежкин. Мы опять остаемся наедине с Толянычем.       — Ну, на всякий случай, прощай, Семен. — Он протягивает мне руку, которую я пожимаю. Все, можно ехать.       Я в салоне, Толяныч, в еще открытую дверь, командует Сыроежкину: «Сергей, как тронетесь, светомаскировки на окнах опусти!», потом машет персонально Жене. Я закрываю двери и мотовоз плавно начинает двигаться.       Родственники мои, нейтринно-белковые брат и обе сестры, уже распределились по салону: Мику в хвосте, Женя — максимально далеко от Мику, Сыроежкин — неожиданно рядом с Женей, что она, впрочем, терпит. А мне остается только компания девочки, считающей себя наполовину японкой. Та с такой надеждой смотрит на меня и так радостно-приветливо улыбается, что я, не смотря на кислое настроение и мысли об Ульяне, улыбаюсь в ответ.       — Привет. А ты такой же стажер, как и все мы? Тогда, можно я тебя буду Сенечка звать? А я — Мику. Это японское имя, потому что моя мама настоящая японка…       И так далее…       Хорош еще, что голос у Мику не очень громкий и очень приятный. Можно представить себе, если закрыть глаза, что ты сидишь около фонтана перед библиотекой. Или в пятом секторе Периметра на берегу говорливого ручья. Темы монологов примерно известны, так что можно почти не следить за ходом «беседы», только поддакивай изредка.       Ульяна… Да, шеф прав, насчет пустоты. Ноет и просит заполнить, и я заполняю пустоту Рыжей. Хочется волчьим воем по выть на Луну от тоски… А у тех девочек в лагерях своя пустота. Только в силу краткости своей жизни они это осознать не успевают. Тени… оболочки… отражения… И они, бедные, пытались заполнить пустоту мной.       Завтра моя Рыжая приезжает. Наплюю на совет Толяныча и поеду в поселок.       Я размышляю о наших с Рыжиком перспективах. Год назад я не то чтобы смирился, но принял свою судьбу, и основной моей задачей было избежать Выключателя. Не верю и не верил, что шеф пошел бы на такой шаг, но и кроме шефа здесь хватает народу.       А потом пришла Ульяна и нахально влезла в мой мирок. Я не надеялся, что Рыжик изобретет свою чудо-таблетку. Но так захотелось поверить в сказку и я поверил. Под показным скептицизмом, который так обижал Ульяну, я поверил.       И вот, кажется, Рыжик уперлась в тот же тупик, что и здешние ученые до нее. Сто-двести циклов и такой как я отключается, вернувшись в «пионерское» состояние. Как-будто кто-то перекидывает тумблер и несчастный НБО перестает быть человеком разумным. Или как-будто несчастный НБО слишком далеко отходит от своего природного состояния, и его, дернув за подтяжки, возвращают назад.       — Сенечка, тебя что-то беспокоит? — вдруг вклинивается в мои мысли Мику.       Я поворачиваю голову и вижу пару обеспокоенных глаз. Она славная девушка. Если бы она была человеком — обязательно нашелся кто-то, кто не стал бы прятаться в свои мысли от потока ее слов, кто увидел бы в ней живую, ищущую душу. Кто-то стал бы ей близким настолько, что Мику бы сбросила бы этот щит из слов, за которым она прячется от окружающих.       — Скажи, Мику. Вот в будущем наука обязательно создаст роботов во всем неотличимых от человека. Сергей не даст соврать. И вот ты встретишь такого робота. Как ты определишь, когда робот перестал быть роботом и стал человеком?       — Ух! — У Мику загорелись глаза. — Обожаю такие разговоры. Ну, во-первых, он должен быть умным. — Мику дает первое определение и тут же поправляет сама себя. — Нет, полным полно глупых людей. Во-вторых, он должен чувствовать: грустить, смеяться, злиться. — Мику говорит неожиданно для нее задумчиво. — Но ведь можно все это запрограммировать. Записать, когда нужно смеяться, а когда плакать. И в современных комедиях часто записан смех за кадром. Не для роботов же они сняты. Ну и вопрос ты задал, Сенечка. Хорошо, тогда, в-третьих…       Мотовоз встряхивает на стрелке и он начинает разгоняться. Пора на боковую. Миксы мои прекрасно чувствуют этот момент, потому что отключаются один за одним. Мику поднимает на меня глаза:       — Ну и хитрый ты, Сенечка. Ты специально задал мне вопрос, на который нет точного ответа. Но я отвечу. Вот сейчас подремлю полчаса и отвечу.       Она потягивается и тут же засыпает, доверчиво положив голову мне на плечо. Не знаю почему, но я чувствую симпатию ко всем этим миксам и копиям. Пока я не сплю, я не дам вас в обиду. А сейчас и мне надо поспать, в прямом смысле слова.