Пианино

Это старое пианино. Знаешь, оно выглядит жалко. Оно обшарпано, пахнет плесенью и первой любовью. Противный сладкий запах, сжимающий легкие, разрывающий сердце и выставляющий напоказ все те карты, комбинация которых составляла твоё имя. Я ненавижу это пианино. Оно сохранило твои прикосновения. Я прикасаюсь к нему, ощущаю под пальцами мягкость твоей кожи. Нажимаю на клавишу, слышу твой голос и вспоминаю твой смех. Помнишь, ты стыдилась его? Прикрывала рот ладонями, смеясь? А я любил твой смех. Любил тебя. Помнишь, ты учила играть меня на этом пианино? В младшей школе, когда я подкладывал на стул книги, чтобы дотянуться до клавиш? Знаешь, я ведь с самого начала терпеть не мог это пианино. У меня ничего не получалось ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. И если бы не ты, я бы бросил к черту это убогое занятие, этот убогий инструмент. Но сделать это значило бы потерять тебя. Помнишь, как я перестал подкладывать книги на стул? Как я стал выше тебя, а мои пальцы стали длиннее твоих? Я изменился внешне, но остался таким же трусом. Я помню, как ты плакала на моем плече. Помню твои слезы, когда этот чертов мудак играл с тобой, словно с игрушкой. Я никогда не прощу себя за то, что всякий раз молчал, всякий раз останавливался, не позволяя себе крикнуть тебе прямо в лицо о том, что я, черт возьми, люблю тебя. Всё что я мог — тарабанить по клавишам. Ты улыбалась, наблюдая за мной, а я всё еще ненавидел эту деревянную могилу, из-за неё я не мог быть с тобой откровенным. Тогда это пианино было нитью, проведенной между нами. Она не связывала, она разделяла. Из-за этого пианино я просрал столько времени рядом с тобой. Упустил столько возможностей признаться тебе. Я ненавижу это пианино. Ненавижу так же сильно, насколько дорожу им. Это пианино хранит воспоминания. Они безумно болезненные, словно капли раскаленного воска. Нет, милая, я не мазохист. Просто эти воспоминания — единственное, что осталось у меня на память о тебе. Я бы мог узнать твой номер, адрес, что угодно. У меня столько возможностей и связей, что уже завтра я бы мог заявиться на порог твоего дома. Я бы поднял на уши весь мир, лишь бы хотя бы еще один раз увидеть тебя. Но все эти возможности — бесполезная куча дерьма. Я никогда больше тебя не увижу. Помнишь, мы тогда встречали рассвет? Да, тогда, после выпускного, на крыше. Знаешь, я никогда не забуду твои босые ноги, которыми ты болтала, сидя на самом краю. Как ты улыбалась мне, смеялась, больше не прикрывая рот рукой. Ты выглядела самой счастливой, и я навсегда запомнил тебя именно такой. Светлым ангелом в белом платье, чьим крылья никогда не суждено распуститься. Ты тогда расплакалась. Помнишь, как ты упала мне на колени? Я тогда впервые коснулся твоей обнаженной кожи, я гладил тебя по плечу и пытался успокоить, а ты ревела навзрыд. А потом оказалась в сотню раз храбрее меня. Ты сказала, что любишь меня. Ты подарила мне возможность дышать, а затем собственными руками окунула в холодную воду, заставила меня захлебнуться. Ты поблагодарила меня. Поблагодарила за то, что я не влюблен в тебя. Ты сказала, что не хотела бы причинять мне боли. Сказала, что люби я тебя, мне было бы больнее воспринимать то, что скоро тебя не станет. Что ты живешь на последнем вздохе. Что рак уже давно оказался сильнее тебя. Я ненавидел себя больше, чем это пианино. Я не замечал твоих мучений, того, что ты стала худее и бледнее обычного. Я этого просто не заметил. Я полный мудак. Тебя хватило еще на месяц. Я знал, в какой больнице тебя оставили умирать. Знал, что мать не навещает тебя, да и отец приходит редко. Знал, что ты уже не ходишь и почти не бываешь в сознании. Я не пришел ни разу. Не смог преодолеть себя. Узнал о твоей смерти из социальных сетей. До сих пор чувство, будто во всём этом виноват я. Всё, что у меня осталось — это пианино. Старый ссохшийся инструмент, чьи клавиши помнят твои руки. Я больше не люблю тебя. Но я никогда не смогу сжечь это пианино, как бы этого ни хотел. Я никогда не смогу забыть тебя.