Здравствуй, хен

      Юнги не колышет.       Он не знает. Не хочет. Не любит. Почти не дышит. И не высыпается. И его это не волнует.       И все же есть то, на что ему не пофиг. Например, въевшаяся черная надпись под ключицей, которая просто не дает ему жизни, и он не может не волноваться о ней.       «Чон Чонгук».       Ох, он помнит, как она появилась. Год назад. Когда «Здравствуй, хен». Ох, как помнит.       Ему с детства уши прожужжали о том, как все должно быть: вот Она говорит что-то, и под ключицей жжется, гравируется имя, он заговаривает с ней, и Она понимает, кто он, потом предложение встречаться, семья… Что там дальше по плану? Это не было его заветной мечтой, встретить «ту самую», и вот это вот все не было в его планах, однако Юнги никогда бы не подумал, что его предназначенным будет парень, тем более школьник, тем более брат, пусть и троюродный.       Его попросили приютить брата, пока тот не поступит в университет. Целый год он не говорил ему ничего. Юнги это может. Но с трудом. Этот наглый парнишка так и лезет в его личное пространство, дуется, когда Юнги игнорит его, каждый день приходит комнату старшего брата снова и снова, пока не начинает заставать там пустоту.       – Хен, а представляешь…       Юнги остается в университете подольше, и даже сидит в библиотеке, вчитываясь в учебники. Даже диплом уже почти сделан. Преподаватели в шоке, а Юнги в депрессии.       И теперь он ждет, пока Чонгук выпустится, съедет, и больше не надо будет париться о том, чтобы не заговорить с ним, чтобы у него не появилось под ключицей: «Мин Юнги».       Юнги считает, что это ошибка, жуткая ошибка вселенной, и Чонгук однажды придет и с восторгом, с каким он всегда повествует неразговорчивому хену, как прошел день, расскажет о надписи под ключицей и какой-нибудь удивительной девушке, у которой теперь на коже его имя.       Но время течет, Юнги разваливается, «Чон Чонгук» так и остается под ключицей, а эта загадочная девушка все так и не появляется.       – Хен! – врывается Чонгук в комнату Юнги, а тот вздыхает, откидываясь на спинку кресла. – Зачем ты это делаешь?       Чонгук расстроен, обижен, по нему это всегда сразу видно. Он сводит брови, смешно надувает губы и смотрит, чуть ли не плача. И этот ребенок в последнем классе старшей школы?       – Я слышал, как ты разговаривал с моей мамой! Ты не немой, у тебя красивый голос! Так что не так? Что вот это? Зачем? – он бросает на стол пачку записок, верхняя из которых была оставлена Юнги на холодильнике сегодня, а у Юнги в голове: «У меня красивый голос». Оказывается.       – Хен! Хватит меня игнорировать!!! – кричит Чонгук. Юнги только опускает голову и берет небольшой обрывок листка, но, как только начинает писать, Чонгук вырывает бумагу из-под ручки, с досадой сминая ее. – Хорошо! Раз ты не хочешь разговаривать, то и я не буду! Радуйся! Теперь будешь сидеть в тишине! Тебя ведь волнует только она и твоя гребанная нотная тетрадка! Чонгук хлопает дверью.       «Нет,» - думает Юнги. Не только эта надпись под ключицей волнует его. Его волнует Чонгук. Причем конкретно. Да, определенно… Очень сильно, да…       В груди вяжет. Юнги чувствует, что ему не хватает воздуха, легкие будто сдуваются, как воздушный шарик, и парень бросается к шкафу, доставая ингалятор. Как давно он им не пользовался. И как давно так много не думал о ком-то так же, как сейчас о Чонгуке. И его душит не только физически, потому что мелкий сдерживает обещание, не разговаривает, постоянно поворачивается спиной, и злобно, что у него не очень получается, смотрит на хена, а Юнги теперь снова носит с собой эту маленькую штучку, много раз спасавшую ему жизнь, и становится проще, но не легче. Ни капли.       Юнги снова чаще бывает дома, не потому что тихо, потому что там Чонгук. Он мельтешит по кухне, а потом запирается в комнате, характерно щелкая замком. А Юнги хочется выбить эту дверь и лечь не на свою, а на его кровать, смотреть не на пустое кресло, а на Чонгука, часто играющего всю ночь в приставку. Ужасно. Каждый раз, как он смотрит на надутого Чонгука, тошно, неприятно так. Но тепло, когда тот сосредоточенно читает что-то за обедом или смотрит телевизор на диване, иногда с попкорном. По-домашнему. И Юнги в такие моменты пропитывается этим «домашним» чувством, но хватает ненадолго: стоит только Чонгуку поднять голову и обиженно насупиться. Все исчезает. Будто давали обезболивающее, потом резко отняли.       Чонгук не приводит друзей, никому не звонит, и Юнги думает: «Неужели у него никого нет?». Вроде разговорчивый, общительный. Или только с ним такой?       Эти мысли не покидают Юнги. Заставляют ложиться в кровать все раньше и раньше и мучиться до утра, пока мозг не отключается сам.       – Юнги, что происходит? – спрашивает Намджун, его лучший друг, уже который день докучающий своим «давай поговорим», а Юнги все молчит, будто его друг – враг, которому ни за что нельзя выдать государственную тайну. Для него не необычно, но Намджуну неприятно.       – Весь год ты был странным, но последние две недели просто жуть. Ты снова носишь с собой ингалятор?       Юнги закатывает глаза, смотрит волком и в тот момент ненавидит все и вся вокруг.       – Перестань. Ты мне не мать. Прекрати лезть, - огрызается Юнги, сам не понимая почему.       – Я – твой лучший друг. Выкладывай, - безапелляционно давит Намджун, проницательно смотрит, и Юнги сдается, тихо и грубо, как может, выдает:       – Я влюбился… кажется…       Намджун непонимающе поднимает одну бровь вверх и оглядывает Юнги, словно он - идиот. Наверное, так и есть…       – Ты нашел истинную? Так это же…       – Истинного. Я нашел истинного… Только он об этом никогда не узнает…       И Юнги уходит, оставляя Намджуна размышлять.       «Скоро конец года. Скоро все закончится.» Скоро Юнги снова будет один в пустынной квартире. Наедине с кучей листов по всему дому. Без накаченных плеч перед глазами, подколов невпопад и последующего нервного смеха… и стреляющих взглядов… теплого «хен»… Как только Юнги запирается в комнате, вещи со стола летят на пол, за ними с тумбочки, а потом шкафу достается тощим кулаком. Несколько раз. Пока не начинает кровоточить.       Юнги думает долго, напряжно, кажется, пропуская несколько дней в университете. Но так ничего и не приходит. Ничего не решается. Теперь везде пусто, в душе, в голове. Теперь он сидит и смотрит в потолок, слыша, как за стенкой что-то гремит, слыша собственные сердцебиение и жалкие крики о помощи.       Дни летят быстро, но ничего не меняется. Ничего. Намджун смотрит с жалостью, но только трепется о последних сплетнях, домашках и экзаменах. А Юнги сидит, вслушиваясь в собственные немногочисленные мысли, уходя в себя все глубже и на дольше.       – Ты уверен, что тебе не нужно к психологу? Юнги?       Он уже не видит проходящих мимо знакомых, не слушает Чонгука, который однажды приходит тоже поговорить и получает подушкой по лицу. Намджун, блин, второй нашелся. Только этот Намджун ранит, засел глубоко в сердце и режет там все, и теперь Юнги это понимает. Теперь у него в тетрадке либо всякая ваниль, либо пустота. И больно, и смешно. Время не лечит.       В какой-то момент остается буквально несколько дней до защиты диплома, а Юнги не может сосредоточится, Чонгук стучится ему в мозг, который уже не сопротивляется, и бессовестно шастает по внутренностям. Разбирая всего Юнги по частям. Интересно, что чувствует он? Может, у него сейчас на душе тоже так? Влюбленно…       – Ты - придурок, хен. Тебе так трудно сказать мне что-нибудь?       Всего два часа до того, как Чонгук съезжает. До того, как все станет неважным, исчезнет, разрушится. Юнги почти физически ощущает, как все висит на волоске, как чувства будто растворяют кислотой. Медленно, жутко больно и наверняка. И что может это остановить?       – Ладно, хотя бы напиши, почему ты молчишь?       Но Юнги не поднимает руки к протянутой ручке и блокноту, коротко оглядывает Чонгука и отворачивается, скрипя сердце, слыша позади тихое:       – Ублюдок. За что ты так со мной?       Юнги стоит перед дверью в комнату Чонгука, не может понять, зачем делает то, что делает сейчас. Целый год он терпел, вызвал в Чонгуке ненависть и пару мелких, но обжигающих скандалов. А сейчас пришел просить его о помощи? Как будто в этом мире только у Чонгука есть краски, и без них Юнги так и останется в своем сером мире. Ну да. Для него так и есть. Для него сам Чонгук – единственные краски на свете. Единственное лекарство от этой затяжной депрессии. А ведь он может и плюнуть ему в лицо и уйти… И что тогда?       – Зачем пришел? Помолчать? Можешь помолчать и со своей тетрадкой в своей комнате.       Чонгук не отвлекается от сбрасывания вещей в чемодан. Только теперь они летят туда резче, будто волейбольные мячи. Новая школа не прижилась, мать ругает за четверки в аттестате, а единственный человек, с которым он мог бы поговорить, игнорирует целиком и полностью. Он хочет выговориться, вылить на всех все то, что накопилось за прошедший год, хочет, чтобы кто-то обнял его, сказал, что все будет в порядке, что все это пустяки, все, что было, что ждет, и четверки в аттестате… И почему-то в мыслях предоставляет эту роль хену. Который не хочет с ним разговаривать… Ему обидно. Он не чувствует себя одиноким, хотя бы потому что все еще находит записки от него. Рядом с хеном хорошо, но больно. Он мог бы и не разговаривать, мог бы просто разрешить посидеть рядом с ним на диване или на кровати в его комнате или позволить обнять его. Почему? Зачем эти записки? За что все это?       – Может, ты не будешь съезжать?       Чонгук ошарашено смотрит на Юнги, мир вокруг вертится, и через несколько секунд он распахивает глаза так широко, как только может, оттягивает футболку, и до него доходит. Все эти чудачества, игра в молчанку, заботливо смотрящие стикеры на холодильнике и прочей мебели, и то, почему Юнги сейчас стоит перед ним.       – Хен… Ты – идиот.       А Юнги только опускает голову, и Чонгук видит, как его усталые глаза, так изменившиеся за этот год, бродят по полу.       – Хен, ты правда хочешь, чтобы я остался?