Опоздавший

      Огромные глаза цвета молодой, будто только распустившейся сирени, внимательно наблюдали за тем, как опускаются снежинки на уже достаточно плотный, но еще пока не тронутый слой снега в большом саду. Одна за одной, одна за одной. Такие же белоснежные ресницы, как этот уже далеко не первый в Москве снег, отливающий то жидким серебром, то золотом от света кухонный люстры, устало хлопали, смотря на эти переливы.       Уже в который раз за эту минуту Россия перевел взгляд на старинные антикварные часы с кукушкой — подарок Наташи на новоселье. Минутная стрелка была почти на двенадцати, и Иван тяжело вздохнул.       Он покрутил в руке изящный бокал с шампанским, в котором был очень низкий градус алкоголя, — продавец посоветовал именно его, учитывая, в каком положении сейчас находился Брагинский. Однако в этой отвратительной ситуации именно толкающийся и чересчур вертлявый малыш останавливал его от прыжка в алкогольное забытье от напитка покрепче. Хотя он был готов признать, что даже этот совсем низкий градус на секунду приглушает рвущийся крик обиды и боли из груди.       Россия снова перевел взгляд на заснеженный сад через большие кухонные окна до самого пола, а через минуту снова перевел взгляд на часы. Затем он посмотрел на кухонный стол. Пикантный и нетяжелый романтический ужин предполагал, что они поедят и отправятся спать, а потом вдоволь наедятся уже на праздновании Нового Года. Легкий салат уже не казался таким свежим, а паста давно остыла, только бутылка шампанского была открыта и испробована.       Полночь.       Кукушка прокуковала один раз.       Иван прикрывает веки и сжимает губы.       Кукушка прокуковала второй раз.       Брагинский открывает глаза и смахивает слезу, выступившую крошечным бриллиантом в уголке глаза.       Третий раз. Четвертый. Пятый.       Россия выжимает из себя ободряющую улыбку, словно хочет успокоить сына, забывая на секунду, что тот его не видит. Однако ребенка не обмануть, он чувствует, что папа ужасно расстроен.       Шестой. Седьмой. Восьмой.       Иван вновь хватается за телефон, но вспоминает, что ровно пять минут назад телефон абонента был отключен. Как и пять минут до этих пяти, и до тех…       Девятый. Десятый. Одиннадцатый.       Брагинский вновь оборачивается на сад, смотря на высокий забор с железной дверью с последней надеждой.       Двенадцатый.       Россия ставит бокал с недопитым шампанским на стол и поднимается на второй этаж в свою спальню.       Он стягивает с себя всю эту нарядную одежду, надевая очень удобную, растянутую пижаму, и ложится в кровать, укрываясь с головой пуховым одеялом.       — Вот и закончился мой день рождения, малыш. А он так и не появился, — Иван всхлипнул.       Да, он стал слишком сентиментальным, будучи беременным. Но показывал эту свою новую особенность только одному человеку. Чересчур мягкое сердце и без того заставляло хозяина частенько по-доброму относиться даже не к самым приятным личностям, а тут Иван вообще начал бояться, что на очередном собрании расплачется, если Англия его снова как-то оскорбит, вместо того, чтобы дерзко со змеиной ухмылкой на губах ткнуть штыком в ответ.       Брагинский погладил уже достаточно хорошо выступающий живот, почувствовав, как ребенок толкнул его ногой.       — Хотя бы ты не заставляешь меня чувствовать себя одиноко, — ласковая улыбка тронула его губы.       Над головой кто-то потоптался.       Иван высунул свою кудрявую макушку из-под одеяла и хихикнул, услышав обиженное «мяу».       — Ну и ты, Миша. Куда же я без тебя?       Медведь развалился возле России, положив голову на живот и затарахтев, как старый трактор «Беларус». Он мазнул хвостом по лицу Брагинского, а тот со словами «ну спасибо, Миша» выплюнул попавшую в рот шерсть от пушистого хвоста.       Россия почувствовал, что малыш перестал вертеться и успокоился.       — Да, только ты и можешь его успокоить, — погладил Иван кота по мягкой шерстке, а затем положил голову обратно на подушку. — Ты и его отец, — он снова сдержал себя, чтоб не расплакаться, и не заметил, как провалился в глубокий сон.

***

      Брагинский резко проснулся, услышав сквозь сон какой-то шум на первом этаже. Словно что-то упало. Или же кто-то…       — Ну да, только домушников мне здесь не хватало, — пробормотал сонный, а от того агрессивный Иван.       Он не был напуган. Даже будучи беременным, Брагинский спокойно мог накостылять парочке бандитов, если уж сильно прижучит. Но ребенком лучше не рисковать, да и самого себя нужно поберечь.       Ох, как не радует Ивана перспектива марать руки и полночи пытаться спрятать трупы, да даже вызови он полицию, все равно кучу времени, которую он мог потратить на здоровый сон, Брагинский потратил бы на заполнение всяких бумажек. Однако вовремя в голову забрался маленькой светящейся лампочкой еще один вариант.       Россия тихонько выскользнул из кровати, подходя к большому шифоньеру. За кучей пиджаков и костюмов он выудил старое ружье еще со времен Второй Мировой, кажется. Оно уже, конечно, не стреляло, а, скорее, было просто антикварным сувениром, что Иван никак не мог закинуть на чердак — забывалось постоянно. Но припугнуть сможет кого угодно, и, может, даже холостой один раз выпустить получится.       Брагинский медленно спускался по лестнице, прислушиваясь к шуму в гостиной. Россия слышал, как колотится его сердце, как вертится малыш от волнения папы, но самому Ивану не было страшно, он просто хотел вернуться побыстрее в постель и проспать еще несколько часиков. В комнате кто-то бормотал, что-то раз через другой шипя. Иван спрятался за косяком, а затем резко, на счет три, выпрыгнул, включая свет и направляя дуло на…       На знакомые, разлохмаченные в разные стороны блондинистые завихры. Джонс, моментально среагировав на «угрозу», тут же вскочил с пола, направляя свой кольт на Ивана, но затем опустил его.       — Знаешь, а ты смотришься очень сексуально с этим ружьем, да еще и беременный. Прямо-таки возбуждает, — ухмыльнулся он, сверкнув глазами, жадно разглядывая Брагинского.       Иван опустил ружье и промолчал. Его потемневший взгляд сначала долго всматривался в долгожданного несколькими часами ранее, но теперь уже не очень приятного гостя, а затем взглянул на висевшие часы.       05:15.       Альфред проследил за его взглядом и вздрогнул, когда Брагинский снова перевел на него взгляд. Он заметил, как его омега стиснул челюсть от гнева, прожигая его практически почерневшими глазами. В комнате резко похолодало, и Америка неожиданно даже для самого себя съежился.       Ну, в общем-то, да, чего еще он ожидал? Что Россия кинется на него с поцелуями, выбросив из головы столь неприличный поступок Джонса? Да и, что сказать, Америка и сам чувствовал за собой вину: оставить самого дорогого на свете человека, который, к тому же, носит его ребенка, одного в день рождения, тогда как сам пообещал приехать еще утром тридцатого, и не только побыть с возлюбленным омегой, но и помочь украсить дом к Новому Году, чтобы тридцать первого наслаждаться семейным уютом.       — Вань, прости… — виновато улыбнулся Альфред, и хотел было подойти и обнять своего любимого.       Однако Иван поставил ружье к стенке, развернулся и пошел по лестнице на второй этаж, не говоря ни слова. Джонс же, не медля ни секунды, кинулся за ним, крича вдогонку «Вань, ну подожди!».       Россия вошел в свою спальню и закрыл дверь прямо перед носом Америки, и тот услышал, как щелкнул замок.       Нет, дверь, конечно, не преграда для него. К примеру, когда у Ивана была течка, Альфред просто вынес несчастную дверь к чертям собачьим — та была совершенно лишней в их с Брагинским весьма кратком разговоре о детях.       Однако сейчас она была некой, скорее, ментальной и эмоциональной преградой. Зайди Джонс сейчас к России в комнату — это бы означало, что он потеряет своего возлюбленного и своего ребенка на весьма продолжительное время. Америка чувствовал, что Брагинский отчасти рад, что он приехал, но глубоко обижен, поэтому завтра, а точнее уже сегодня, но чуть позже, Альфред сделает все, чтобы загладить вину. А сейчас Ивану надо немного успокоиться, подумать и доспать.       Джонс, конечно, тот еще мазохист, и очень любит иногда доводить Брагинского до белого каления, потому что прекрасно знает, что за такой ссорой последует небывалая страсть, которая обычно их мирит. Но не выспавшийся Россия — сломанные ребра. А не выспавшийся и очень обиженный Брагинский — выход из реальности на пару дней.

***

      Иван спускался вниз, пытаясь успокоиться и держать себя в руках, чтобы при встрече с Джонсом не врезать ему.       Вообще он думал, что не заснет больше от злости и полного возмущения на одного очень наглого альфу. Однако вырубился, наверное, через минут пять после того, как голова коснулась подушки.       Проснулся Брагинский в десятом часу от того, что ребенок начал пинаться. Не только сын, но и сам Иван был голоден.       Зайдя в гостиную, чтобы пройти на кухню, Иван узрел забавную картину.       Джонс не сумел усмирить свою гордость и пойти спать в комнату для гостей, а именно поэтому развалился на диване, даже не укрывшись одеялом.       Хоть комната и неплохо отапливалась, в ней было не так тепло, как в спальне, из-за довольно большой площади. И Альфред как-то съежился, прижавшись к спинке дивана и хмурясь во сне.       — Осел, — пробормотал Иван, вытащив из шкафа, что стоял в гостиной, теплое одеяло, аккуратно укрывая хоть и бестолочь, но бесконечно любимую бестолочь.       Россия прошел на кухню, прикрывая за собой дверь.

***

      Альфред сладко зевнул, открывая по очереди каждый глаз. Он хорошенько потянулся и улыбнулся, заметив одеяло. Хоть Иван и обижен, но забота о любимых людях в нем не гаснет ни на секунду.       Джонс прислушался, а потом принюхался. Слюна начала течь сама по себе от великолепного аромата, что сочился из кухни. Оладушки Ивана — восьмое чудо света.       Он аккуратно заглянул на кухню, просовывая сначала одну половину лица, внимательно оглядывая помещение на наличие каких-нибудь боеголовок, а затем, заприметив только сидящего за столом Россию, протиснул все остальные части тела.       Иван пил чай, смотря кухонный телевизор, и сделал вид, что это всего лишь сквозняк приоткрыл дверь, однако Америка обрадовался, заметив на столе еще один набор столовых приборов и целую чашку, наполненную пышными оладьями. Но, скользнув взглядом на другой конец большого стола, Джонс заприметил открытую бутылку шампанского, хрустальные бокалы, сковороду с пастой, салатницу и два набора праздничных столовых приборов.       Альфред как-то стушевался и понял, что Россия показательно оставил все это, провоцируя у него новый всплеск вины. Он потоптался еще немного у порога и, так и не дождавшись приглашения к столу, присел на краешек стула, что стоял слева от Ивана.       Америка просверлил долгим взглядом Брагинского, надеясь, что тот хоть и косо, но взглянет на него, однако нет, тот по-прежнему упорно игнорировал. Поэтому альфа решил действовать напролом.       Он выудил из-под кофты заранее запрятанный подарок, разворачивая его и косясь на Ивана. Освободив небольшую коробку от цветастой обёртки, Альфред открыл ее и, взяв в свою руку теплую ладонь Брагинского (внутри себя проликовав, что не встретил сопротивления со стороны оного), потянул её на себя, надевая дорогие золотые часы на аккуратное запястье, а затем оставил легкий поцелуй на тыльной стороне ладони.       — С днем рождения, любимый, — шепотом прошептал Америка, чувствуя, как от волнения потеют его руки, а сердце аж вывалиться готово.       И оно чуть не выпало, когда Иван скосил глаза сначала на свой подарок, а затем на Альфреда; но потом почти остановилось, ведь Джонс узрел в любимых глазах то, чего всегда боялся увидеть, — не ярость, не обиду, а глубокую печаль. Америка знал, что Брагинскому не были так важны подарки, сколько бы миллионов они ни стоили; само присутствие рядом альфы, отца его ребенка, человека, которого он любил всем своим существом, — вот что было для него главным не только в праздники, но и в обычные дни.       — Прости меня, — от Альфреда сквозило отчаянием, и он, по правде говоря, уже просто не знал, что дальше делать.       — Почему ты отключил телефон? — хриплым голосом спросил Иван.       — Я был в самолете, — они встретились взглядами и долго смотрели на друг друга.       — Ты должен был прилететь вчера в это время… — голос Брагинского практически срывался от лезущей наружу печали.       — Англия позвонил. Когда ему в руки попадает алкоголь, то пиши пропало.       Россия скривился. Его раздражала эта тема, как и сам Артур, который при каждом удачном случае называл его пьяницей, хотя сам душой не чист, а в потайном кармане куртки виски.       — Он — семья, — сказал Альфред, опустив взгляд на стол, рассматривая замудренные рисунки по краям тарелки.       — А мы — нет? — Иван отвернулся к окну, скрипнув зубами, и машинально погладил живот.       Джонсу на это было нечего ответить. Он не хотел нового скандала, ведь Иван хоть и пытался сделать вид, что он все такой же сильный и безбашенный, но в душе и в таком положении он был слишком уязвим, пусть и не признавал этого до конца. А поэтому любое слово, высказанное Альфредом, было на вес золота или же могло серьезно ранить.       Альфред погладил рукой по длинным пальцам России, а затем притянул его к себе, усаживая боком на свои колени. Иван положил голову ему на плечо, вдохнув родной запах.       — Просто, Альфред, не обещай никогда то, чего не сможешь выполнить, — прошептал Иван, обнимая Джонса за шею.       — Ладно, — альфа крепко прижал его к себе, еле удержавшись от использования слова «обещаю».       На лице Ивана наконец-то объявилась улыбка, а у Джонса, оказывается, все это время душа находилась в пятках и теперь постепенно возвращалась обратно на свое место (где бы оно ни было).       — Спасибо за подарок. Они очень красивые, — Брагинский невесомо поцеловал Америку в губы, а затем начал громко хохотать, когда тот начал оставлять свои поцелуи буквально на всех открытых частях тела: лоб, щеки, губы, нос.       — А я ведь так и не поздоровался с сыном. Позволишь? — азартно усмехнулся Альфред.       — Ни за что на свете, — скептично закатил глаза Иван, приподняв кофту.       — Ну здравствуй, Джонс-младший, — умиленно начал Джонс-старший. — Тебя тут папа совсем не слушался, да? Вот ни капельки? — Альфреда чуть не разморило от нежности, когда он рукой почувствовал легкий толчок сквозь нетолстый слой кожи. — Ты же скучал по мне, да? Потому что по тебе я очень скучал.       — Ай! — вскрикнул Иван, чувствуя, как сын начал буквально крутиться, словно в карусели, явно обрадовавшись голосу отца. — Полегче!       — Тише, ковбой, папу покалечишь, — засмеялся Альфред. — А то кто потом будет играть роль плохого копа? Я же тебя разбалую совсем.       — Только попробуй, — состроил серьезную мину Брагинский.       — Люблю вас, — сказал Америка, прижимая крепко к себе двоих самых любимых людей на планете.       — Мы тоже тебя. И ослабь хватку, иначе сын родится раньше срока, — растянул губы в улыбке Иван. — И вообще, хватит рассиживаться. Нам еще дом украшать. Новый Год скоро.

***

      Иван решил, что им не стоит перебарщивать, и будет достаточно украсить только гостиную.       Поэтому они на пару отправились на чердак, чтоб спустить оттуда ёлку и украшения.       — Ты куда это собрался с этой коробкой?! — завопил Альфред, который вернулся обратно на чердак, когда отнес ёлку вниз.       От неожиданности Иван чуть не оглох и не уронил несчастную коробку.       — Совсем сбрендил, Джонс?! Ты чего пугаешь, ирод?!       — Это ты сбрендил! На секундочку, ты тут беременный! Иди вниз и забудь о том, чтобы таскать тяжести! — у Джонса лихорадочно заблестели глаза, а сам он весь так и пропитался супергеройской аурой мега альфача, но Брагинского так просто не остановить.       — Альфред, алло! Я мужчина, а не женщина-соломинка, которая от дуновения ветерка сломаться может! Дай пройти! — Россия оттолкнул его, и заметил, как тот, походкой бравого добытчика-воина собирается отобрать коробку. — Только попробуй, Джонс. Если, не дай Боже, мы в потасовке уроним эти елочные игрушки и разобьём их, не говоря уже о ребенке, то я вырублю тебя и в этой же коробке отправлю на Плутон — вот она, родимая, российская программа по освоению космоса, — Иван улыбнулся своей той самой коронной улыбкой, от которой все впадали в ступор, покрываясь мурашками и холодным потом.       Америка не стал исключением. Беременному Ивану лучше не перечить, а вот у беременного Ивана, который был чем-то разгневан, и вовсе не стоит стоять на пути или в поле зрения — жизнь покажется всего лишь мигом.       Джонс что-то пробурчал, а Россия лишь хихикнул, сказав «ты как бабка старая».       Когда все коробки были спущены, Иван начал открывать их, попутно пытаясь вспомнить, где что лежит. А Альфред занялся установкой высокой елки, предварительно вытащив стремянку.       Не успел он отвернуться, чтоб взять гирлянды, как узрел стоящего на стремянке Брагинского, который уже сам начал развешивать огоньки.       — Да что же тебе на земле не стоится? — Альфред взял Брагинского за бедра, (совершенно случайно, да) уткнувшись лицом в сочные ягодицы и чмокнув одну, а затем аккуратно поставил на пол, получив щелбан. — Ну я же о тебе забочусь, котенок, — обиженно пробормотал он, потирая лоб.       Раскрасневшийся то ли от гнева, то ли от незамудренного, но пошлого действа Джонса, Брагинский, скрестив руки на груди, гордо поднял подбородок. И только он хотел заново начать свою тираду о самостоятельности беременных омег, как его перебили самым наглым образом.       — Иван, пожалуйста. Ну не могу я вас обоих доверить китайской стремянке. Лучше уж я сам с нее грохнусь, чем допущу тот вариант, где падаете вы с сыном, — вечная ребяческая маска сползла с молодого лица, превратив Джонса в уверенного и мудрого человека. Что сказать, Иван никогда не мог устоять перед таким Альфредом, поэтому согласился с ним, кивнув. — Вот и замечательно.       Альфред умело наматывал гирлянду, не без помощи Брагинского, который помогал ему внизу. Затем же они стали вешать ёлочные игрушки. Хрустальные ангелочки, металлические, раскрашенные эмалью яркие снежинки, сделанные под сахарные пряники и конфеты игрушки из тонкого стекла, аккуратные маленькие капельки, стеклянные птички. В свете гирлянд игрушки смотрелись эффектно, но относительно нежно.       Закончив с ёлкой, они принялись украшать комнату. Альфред наклеивал гирлянды на окно, пока Иван пытался повесить на дверь венок из искусственной клюквы. Под ёлку они поставили Деда Мороза и Санта Клауса, на что Джонс пошутил об ожидании подарков от обоих. А коту Медведю постелили подстилку между двумя духами праздника, и тот по-королевски развалился на ней.       Доделав в комнате еще кое-что по мелочам и немного прибравшись, Иван расстелил яркое покрывало с оленями на диване, завалившись на него и утаскивая с собой Альфреда, и включил телевизор.       С едой они решили так: просто доедят то, что Россия приготовил на ужин в день его рождения.       Оба с благоговением посмотрели на свой труд и, оставшись довольными проделанной работой, они устало вздохнули, сжав друг друга в объятиях.

***

      Брагинский косился на Альфреда, который с интересом смотрел какую-то новогоднюю комедию, слегка приобнимая его за плечи. Самому Ивану было очень скучно, и он думал, что когда Джонс приедет, то они будут сладко наслаждаться обществом друг друга, а не друг другом и телевизором.       Естественно, глупая гордость не позволяла сказать Альфреду о том, что Брагинский безумно хочет секса. Подобное было лишь один раз — в начале беременности. Деньки были похлеще прошедшей течки. Брагинский буквально озверел, не выпуская альфу из постели. Но омега должен был признать, что Джонс, несмотря отсутствие сна около трех суток, держался молодцом. А когда тот услышал о том, что Иван ждет ребенка, то начал усердствовать в два раза больше, удовлетворяя любимого омегу. Россия понятия не имел о природе этого порыва, но он был таким довольным в те дни, чувствуя себя самым счастливым омегой на свете.       Однако с тех пор, как начал расти живот, а малыш начал толкаться, Джонс начал бояться лишний раз одарять Брагинского прикосновением, поэтому ночь вместе они больше не проводили, что безумно злило Россию, который был чересчур голоден до своего альфы. На открытые намеки Америка отнекивался категорически, а Иван гордо сдерживал себя от драки и от хищнического захвата добычи.       На сей раз Россия хорошенько проработал свой план. Если провокация не сработает, то придется просто идти напролом или, на крайняк, вырубить Альфреда.       — Ал, — грустно прошептал Иван.       — Что случилось? — Джонс взволнованно посмотрел на омегу.       — Я потолстел, — Брагинский выдохнул это с таким огорчением, что, кажется, сам в это поверил.       На лишний вес Ивану было плевать с земной орбиты. Он, конечно, был не худышкой, но раз Джонсу нравилось его лапать, значит, все в порядке. А то, что Брагинский действительно набрал пару лишних кило, было правдой, потому что он ел при каждом удобном случае и, естественно, списывал это на свое положение.       — Вань, то, что у тебя увеличивается живот — вполне нормально, — весело улыбнулся Альфред.       — Не живот.       — А что тогда? — Америка удивленно посмотрел на грустного Ивана.       Брагинский, едва сдерживая смех, стянул с себя штаны и нижнее белье. Он старался не смотреть в округленные до размера елочного шара глаза Америки, чтобы не засмеяться и не раскрыть себя. Россия привстал, пересаживаясь спиной к Джонсу на его колени.       — Вот видишь? — Иван показательно взял небольшую складочку на ягодицах, демонстрируя ее Альфреду, который, кажется, погрузился в астрал, пуская слюни на невероятно аппетитный зад.       — Ничего не понимаю… — пробормотал он.       — Ну так потрогай, — Брагинский уже в открытую ухмылялся, благо Америка этого не видел.       Россия закусил губу, почувствовав, как чужие горячие руки начали мять и ласково щипать его зад.       На самом деле, Альфред любил лишний раз хлопнуть Брагинского по этой самой пикантной части его тела. Если он это делал на людях, то в переносицу со скоростью десятой световой прилетал совершенно не легкий и совсем не омежий кулак, а тело уваливалось отдохнуть в нокаут. А наслаждаясь упругостью нежных и выступающих изгибов дома, как и положено в приличном обществе, частью которого Джонса язык просто не поворачивался назвать, мог спокойно рассчитывать на страстную ночь.       — Провокатор, — резко вбросил Альфред, а Иван резко повернулся, сверкнув потемневшим от возбуждения глазом через плечо.       Джонс показательно скрестил руки на груди, сжал губы и сощурил голубые глаза до практически узких щелок, якобы отказываясь принимать участие в дальнейших действиях. А Брагинский на это про себя заматерился, разворачивая нелегкую тушу на сто восемьдесят градусов.       — Послушай меня, мой милый и самый любимый альфа, — прошипел Иван, дергая Джонса на себя за подбородок и утыкаясь ему в пресс своим животом. — Ты сейчас столкнулся с крупноватой проблемой, в виде своего нервного, изголодавшегося до тела и показательной любви своего истинного, к тому же еще и беременного омеги.       — Иван, я просто…       — Да-да, ты просто трусишь, А-ме-ри-ка.       — То, что я забочусь о здоровье моего возлюбленного и будущего сына, ты называешь трусостью?! — упс, праведного гнева, что горел сейчас в глазах Америки, Иван точно не ждал.       — Ладно, прости. Просто я думал, что ты хоть как-то проявишь ко мне эту часть своей любви. Но если я тебе отвратителен в такой форме, то мог бы просто сказать, — сработало как по маслу. Иван довольствовался вкусными плодами своей работы в виде Джонса, на которого напала паника.       — Нет, это не так, Ваня, любимый, — Альфред сменил тон на более ласковый. — Ты невероятно красивый и очень возбуждающе выглядишь.       Иван прильнул к Джонсу, начиная вдыхать чудесный аромат кофе со сливками, отдающего нотками черного шоколада. И не без удовольствия отметил, что Альфред также внюхивается в окутавший его запах свежих булочек с корицей, к которому теперь добавился легкий и сладковатый аромат жженого сахара — запах их будущего ребенка.       Вообще, Россия и Америка затеяли спор на счет пола ребенка. Иван был уверен, что родится альфа, подтверждая это не очень убедительным, по мнению Джонса, доводом «я папа и я чувствую». Однако Альфред судил по запаху. Манящий для альф сладковатый аромат свидетельствовал о том, что родится прехорошенький омега. Ну и на что же поспорили эти идиоты? Условие Америки: второй ребенок через год. Условие России: второй ребенок будет тогда, когда он сам этого захочет и если захочет.       На самом деле, окутывание друг друга запахом и затем «обнюхивание» — важные составные части в отношении альф и омег. Альфреду и Ивану была очень важна именно эта стадия, ведь благодаря ней, они оба понимали, насколько сильно их тянет друг к другу, они чувствовали свою любовь и любовь своего партнера.       — Только не жди от меня пощады, котенок. Я тоже соскучился и проголодался по своему омеге, — он оставил легкий поцелуй на шее Ивана.       Альфред аккуратно взял Брагинского за талию, чтобы уложить на спину.       — О, нет, милый, — усмехнулся Россия. — В твоей любимой позе не получится — несколько неудобно будет, — он приблизился к лицу Джонса и облизнул его сухие губы. — Так что будем делать это в моей любимой позе.       Брагинский стянул с себя кофту, оголяя прелестный живот и слегка набухшую грудь, а затем снял с Альфреда его верхнюю часть одежды.       — С каких это пор омеги руководят процессом? — Джонс резко сжал округлые ягодицы и хлопнул по одной, оставшись довольным вскриком Ивана.       — С тех самых пор, когда нахальные альфы слышат о том, что станут отцами, и позволяют делать своим омегам все, что заблагорассудится, — Брагинский, не оставшись в долгу, резко прикусил Америке губу, а затем вновь вскрикнул, почувствовав, с какой силой сжались руки альфы у него на заднице.       Они начали страстно целоваться, прикусывая друг другу губы и языки. Джонс проворными пальцами гладил промежность, слегка надавливая на тугое колечко мышц, а Иван в ответ надавливал на крепнущую с каждой секундой плоть альфы через ткань штанов.       — Подожди-ка, милый, — Америка аккуратно пересадил Ивана на диван, стягивая штаны и боксеры, чувствуя легкие поцелуи на шее и плече.       Как только Джонс устроился поудобнее, Иван тут же оказался на его коленях, снова усевшись спиной. Он облокотился на грудь Америки, открывая доступ к шее.       Альфред оставлял красные засосы и следы от зубов, не щадя нежный шелк бледной кожи, пока Брагинский умело ласкал одной рукой его член: то водил кончиками пальцев по вздутым венам, то размазывал смазку по покрасневшей головке, то надавливал на узел, заставляя альфу мычать от удовольствия и переполнявшего возбуждения.       Сам же альфа ласкал некрупный омежий член и совсем невесомо поглаживал живот Ивана. Брагинский тяжело дышал и постанывал от сладких ласк, чувствуя, как начинает вытекать густая смазка из задницы, что в два раза сильнее усилила запах омеги, повышая накал страсти не только у самого России, но и его альфы.       Хотелось наконец почувствовать Альфреда в себе, узнать, насколько сильно он любит своего омегу. Только Брагинский хотел об этом заикнуться, как почувствовал в себе два пальца, что резко вошли до самого основания. От неожиданности Иван застонал, сжав у основания член Америки, выбив уже этим его стон.       Джонс резко двигал пальцами, разрабатывая тугие стенки. Иван шире развел ноги, сжимая пальцы внутри себя. Он резко выдохнул, когда к двум присоединился еще третий палец. Смазка уже вовсю стекала по ногам Джонса, но он пока не торопился. Брагинский повернул голову, уткнувшись в точеный подбородок, и громко стонал, вцепившись в бедро Альфреда. Америка задел простату, и Ивана резко подкинуло.       — Хватит меня мучить… — прошептал он, всматриваясь в лицо альфы затуманенным взглядом.       Брагинский рывком вытащил из себя чужие пальцы, направляя в себя уже плоть Альфреда. Он замычал от удовольствия, когда крупный член начал растягивать хоть и слегка разработанные, но по-прежнему туговатые стенки мышц. Клубок возбуждения внизу живота то распускался, выбивая воздух и стоны из груди обоих, то вновь сжимался, и влюбленные снова теряли голову от жара.       Кажется, Иван не был в состоянии двигаться на Альфреде сам, потому как слегка размяк у него на груди. Тогда Джонс слегка приподнялся, держа на весу за талию стоящего на коленях Ивана, и начал сам двигаться в ускоренном темпе.       Брагинский ухватился за его шею, придерживая живот и пытаясь сохранить равновесие. Он начал громко стонать, стараясь двигаться навстречу Ала и сжимать его член в себе.       Конечно, вполне понятно, что Америке было не очень удобно в такой позе, поэтому он начал снижать темп и остановился, когда рука Ивана чуть надавила на его грудь. Россия сам начал двигаться на нем, сложив руки альфы у себя под животом, чтоб тот придерживал его.       Ровный темп вскоре начал срываться. Иван и Альфред были уже на той самой тонкой грани. Джонс видел, что России было уже очень тяжело двигаться, поэтому решил закончить сам.       Буквально одним легким движением он уложил пребывающего на взводе, как вот-вот лопающаяся струнка, Брагинского на спину. Наклонившись, он подцепил сухие, горячие губы, спускаясь медленно к паху. Альфред аккуратно развел ноги Ивана и взял в рот блестящую от смазки плоть, начиная посасывать её. Россия громко мычал и стонал, вцепившись в золотые пряди; пальцы на его ногах поджимались от удовольствия, а таз приподнимался, подзывая Джонса заглатывать сильнее.       Брагинский кончил с громким криком, взяв уместившуюся на крупном животе руку Альфреда в свою ладонь, заглатывая огромными порциями воздух. Наконец-то ему было очень хорошо.       Перед расплывающимся потолком появилось лицо Джонса, который слизывал с губ его сперму.       — Ты… позволишь мне?.. — спросил Америка срывающимся от частых вдохов голосом, нежно потеревшись своим носом о нос Брагинского.       Иван понимал, что Джонс все еще возбужден до предела, и ему хотелось, чтобы возлюбленному альфе тоже было хорошо, а поэтому просто кивнул.       Альфред медленно вошел в него, держа разведенные ноги Ивана на весу, и начал двигаться, постепенно срывая размеренные толчки на более рванный и резкий темп, приближаясь к разрядке. Брагинский, даже находясь в послеоргазменной неге, прекрасно ощущал в себе Джонса, понимая, что одного раза им будет мало, и чувствуя, как сильной волной вновь накатывало возбуждение.       Альфа кончил с рыком, и Брагинского еще больше разморило, когда он почувствовал в себе его семя.       Джонс падает рядом, целует в висок и поглаживает чужой живот.       — Какой-то сын спокойный… — грудь его сильно вздымалась, а пальцы на руках слегка подрагивали, когда касались натянутой кожи.       — Он, наверное, решил не мешать отцу и папе любить друг друга, — хихикнул Иван, сцепляя свою руку и Альфреда. — Чувствует, что мне хорошо, вот и отдыхает.       — Мы такой марафон устроили, а он даже не высказался, — усмехнулся Америка.       — Вот когда закончим наш марафон, только уляжемся спать, и начнется, — пробурчал Иван, закатывая глаза. — Будешь сам его успокаивать.       — Ну и буду. Погоди, а мы не закончили? — Альфред так наивно поднял светлые брови домиком, а затем с упреком помотал головой, на пошлую улыбку Ивана.       Они услышали, как на кухне прокуковала кукушка.       — Загадывай желание, Ваня, — азартно прошептал это ему на ухо Джонс.       — Зачем? У меня все есть, — улыбнулся он, прижимаясь к груди Альфреда.       Америка заключил его в крепкие объятия, целуя макушку.       — С Новым Годом, Ал.       — С Новым Счастьем, Ваня.