Единственный врач Легиона

К операционному столу привязан человек. Ремни перехватывают тело в нескольких местах, шевелиться человек не может. Зато он может скулить от страха – что и делает. Он слишком много слышал о том, что случается с попавшими сюда. Рядом стоит накрытый по всем правилам столик с инструментами. У столика двое в хирургических халатах. Юноша и женщина. Возраст женщины угадать невозможно: слишком резко контрастируют молодое лицо и глаза человека, вернувшегося из преисподней. – Условия задачи, – говорит женщина. – Масштабная битва… уровня боя за Дамбу. Соответствующий поток раненых. Врач один – ты. – Док, так бывает? – Ты знаешь в легионе еще одного врача? – удивляется женщина и продолжает: – Размозжение ноги на уровне коленного сустава. Тактика? Юноша на миг задумывается. – Конусно-круговая ампутация. Док кивает. – Плюсы-минусы? – Технически легко выполнима, – отвечает он тоном круглого отличника. – Быстрая. Это достоинства. Недостатки – мало экономна, обширный центральный рубец нарушает функциональность культи, что может потребовать реампутации для дальнейшего протезирования. – Отлично. На трупе у тебя вышло неплохо, посмотрим, как получится сейчас. Вперед. Юноша обрабатывает ногу антисептиком, берется за ампутационный нож, застывает в нерешительности. Женщина качает головой. – Миниус, тебя занесло на передовую. Врач – ты. Один. Сделать за тебя грязную работу просто больше некому. И раненые подохнут без оперативного вмешательства. Они будут, конечно, орать без обезболивания – но наркотики, мед-икс, стимпаки – это все для слабаков с пустоши, – она усмехается. – Так что, позволишь раненым сдохнуть, или все же прооперируешь? Юноша обреченно кивает. Накладывает жгут на ногу лежащего на столе человека. Берет ампутационный нож, замирает, собираясь с духом. Делает быстрый круговой разрез. Под сократившейся кожей становятся видны желтые гранулы подкожной клетчатки, обильно залитые кровью. Человек кричит – отчаянно, безнадежно. Миниус вздрагивает, дергает щекой. Док подтягивает кверху пласт кожи словно чулок, обнажая мышцы. Еще одно круговое движение ножом – обрезанные мышцы сокращаются вслед за кожей. Женщина подтягивает и их. Лицо ее не выражает ничего, кроме доброжелательного интереса: ученик явно неплохо справляется. В палатке стоит отчетливый запах свежеразделываемой мясной туши. Третий круг, отделяющий глубокие мышцы от кости. Крик переходит в непрерывный вой. Юноша берет инструмент, похожий на скребок, начинает соскабливать надкостницу. – Не суетись, – говорит Док. Миниус кивает. Неумолчный крик явно мешает ему. Пила вгрызается в кость, на стол сыплются ярко-красные опилки. Короткий хруст – ампутируемая часть конечности отделена. Миниус ловит на зажимы сосуды, перевязывает. Находит нервы, обрезая их чуть глубже в тканях – каждый раз человек вскрикивает еще громче, хотя кажется, что громче невозможно. Ушивает рану. – Отлично, – говорит женщина. – Медленно, конечно, рука не набита, но это дело практики. Главное, тебя можно со спокойной совестью самостоятельно ставить на эту операцию. Она поводит плечами, разминая затекшие мышцы. – Хорошо, новая задача, – Док берет отложенный было ампутационной нож и заносит его над остатком ноги. Короткое рубящее движение. – Рубленая рана верхней трети бедра, с повреждением сосудисто-нервного пучка. Тактика? Миниус отвечает, потом берется за скальпель. Док наблюдает, помогает, подсказывает. Задачи следуют одна за другой. Крик сменяется сиплым воем, потом и вовсе замолкает. Спустя бесконечно долгое время Миниус вываливается из палатки, падает на колени, выворачиваясь в рвотных спазмах. Женщина стоит, скрестив руки на груди, подставляя лицо солнцу. – Док, – говорит Миниус, отдышавшись. – Раненый … я бы не колебался, ведь это спасет ему жизнь… Но этот… я же его убивал. Она серьезно смотрит, ожидая продолжения. – Док, ты знаешь, что я дрался за дамбу… Я не трус. Но скажи – чему ты учишь меня – лечить или пытать? Какое-то время женщина молчит, потом на ее лице появляется усмешка – Primum non nocere и прочее… Миниус, ты идеалист. Читать надо меньше. Он краснеет, но взгляд не отводит. – Жил на свете один доктор. Давно, где-то за век до Великой Войны. Работал на тогдашний аналог Легиона, – говорит Док. – Его назвали преступником и весь остаток жизни он вынужден был скрываться. При этом как минимум следующие полвека на результатах его работ строилась изрядная доля медицинских открытий. Переливание крови, пересадка органов, исследование гипотермии… Но об этом никто не говорил вслух: признать, что тысячи жизней оказались спасены благодаря «бесчеловечным экспериментам» – для такого надо обладать мужеством и честностью. Как понимаешь, не самые распространенные качества, что тогда, что теперь, – она делает паузу. – Да, сегодня ты зарезал человека, если уж мы начали называть вещи своими именами. Убил медленно и крайне мучительно. Но подумай о том, скольких ты сможешь спасти благодаря тому, чему сегодня научился. Согласись, «оперировать» труп – совсем не то же самое, что работать с эластичными, кровоточащими тканями. Миниус кивает. Сил спорить у него нет. Док тепло улыбается ему: – Ничего, это пройдет. Привыкнешь. С тех пор, как Курьер предала тех, кому помогала раньше, и стала служить Цезарю, ничто не могло остановить победную поступь Легиона. Мистер Хаус был убит, войска Новой Калифорнийской Республики сметены с дамбы Гувера, окрестные племена влились в Легион или погибли. Цезарь выпустил монету в честь Курьера. Но после битвы у дамбы о новых деяниях Курьера никто не слышал. Одни говорили, что Цезарь прогнал ее восвояси – женщине не место в Легионе. Другие утверждали, что ее отдали в рабство – Цезарь не церемонился с союзниками, ставшими ненужными. Оптимисты полагали, что Курьер отправилась странствовать в поисках приключений. Потом говорить о ней перестали: в конце концов, кому какое дело до Курьера, своих забот хватает. Трое чертей, запершихся в подвале, судя по всему, обдолбались так, что не слышат штурма. Когда дверь слетает с петель, они хватаются за оружие, но не успевают сделать и выстрела. Впрочем, даже если бы и успевали – куда конченым торчкам тягаться с легионерами? Двое солдат и женщина, вломившиеся снаружи, споро обходят темные закоулки подвала, убеждаясь, что в них не таится угроза, и только после этого соизволяют обратить внимание на то, что находится на столе, стоящем посередине помещения. Кажется, это человек. По крайней мере, очертания и размеры походят на человеческие, человеческими же выглядят безвольно распластанные конечности. Шевелить ими несчастный вряд ли может – там, где сухожилия крепятся к костям, зияют глубокие разрезы. Кто-то из Чертей неплохо знал анатомию. Человеческой же выглядит и голова, искаженное мукой лицо. Ниже затылка, там, где должна быть спина, переливаются лаково-красным обнаженные мышцы. С человека заживо содрана кожа. Кричать он уже не может и только хрипит. Но он в сознании. Женщина встречается с ним взглядом – в глазах только боль и бесконечная усталость. Ему хочется лишь одного – чтобы все закончилось, неважно как. Женщина поднимает винтовку, короткое шипение плазмы – и все заканчивается. – Док, я размышляю над тем, чтобы отдельным приказом запретить тебе участвовать в рейдах. – Тогда я пойду своей дорогой, мой Цезарь, – в голосе женщины слышалось лишь почтение, но ни грана подбострастия. – Я не могу позволить себе остаться без единственного квалифицированного врача на весь Легион только потому, что тебе не терпится поохотиться. Врач в Легионе действительно был только один. Государство, созданное из покоренных диких племен, не могло вырастить грамотных докторов. Концепция, при которой «слабые умирают» тоже не оставляла места развитой медицине. И все было бы хорошо, не случись две битвы за Дамбу Гувера. В первой Легион проиграл, во второй победил, но и там и там потери оказались слишком велики. А спустя какое-то время после второй битвы за Дамбу, Док, единственная женщина, с которой легионеры обращались как с равной, принесла на аудиенцию к Цезарю пухлый том статистических выкладок. Санитарные потери, безвозвратные потери, ожидаемая смертность, ожидаемая продолжительность жизни и еще много, много информации. Из которой следовало, что если Легион не начнет развивать хотя бы то, что в старые времена называли военно-полевой медициной – катастрофа неминуема. Легион будет обречен. Даже с учетом притока свежей крови из вновь завоеванных племен. – Я хожу только на Чертей, – сказала Док. – Мой Цезарь, это личные счеты. – Я полагал, что долги давно оплачены. Женщина покачала головой. Цезарь молчал, пауза затягивалась. – Только на Чертей, – повторила она. – Во все остальные ваши войны я не лезу, хотя могла бы. К тому же, у тебя есть Геннон. – Геннон – раб. Он служит потому, что у него нет выбора, а ты – по своей воле. Я не могу положиться на него безоглядно, в отличие от тебя. Неужели мало тех Чертей, что мои воины приводят живыми, специально для тебя? Женщина пожала плечами. Выдержала паузу: – Я могу идти, мой Цезарь? Повисла тишина. Цезарь долго и пристально смотрел на Док, потом сказал: – Я могу приказать надеть на тебя ошейник. Формально ты до сих пор собственность Вульпеса Инкульты. – Можешь, – согласилась она. – А дальше? Цезарь не ответил. Они оба знали, что ошейник ее не удержит – невозможно напугать смертью того, кому наплевать на собственную жизнь. Зато при таком раскладе Легион гарантированно лишится хорошего врача. Готового, к тому же, учить других. – Ступай, – наконец сказал он. Вульпес Инкульта брезгливо морщится: убежище номер три смердит. Запахи давно немытых тел, протухшей пищи, алкоголя, нечистот и блевотины сливаются в неповторимый, неописуемый смрад, с которым не справляется система регенерации воздуха. Будь его воля, фрументарий приколотил бы всех местных обитателей к крестам и выставил вдоль дороги в наущение. Когда-нибудь он так и поступит, но пока Черти нужны. Нельзя оставлять в покое Маккаран, лагерь НКР, нельзя позволить бросить на передовую собранные там силы. Разговор с Мотогонщиком, главарем этой банды, недолог, проводить фрументария Черт не удосуживается, и Вульпес, впервые оказавшийся в подземном бункере, вместе с двумя сопровождающими легионерами сворачивает не туда, попадая в жилое крыло. В каком-то подобии холла два Черта трахают рабыню. Точнее, трахает один, второй стоит рядом с членом наготове и ржет. Руки женщины связаны за спиной, видно, что веревки давно не снимали и вокруг них начинается воспаление. Обнаженное исхудавшее тело сплошь покрыто синяками и ссадинами, кое-где заметны следы ожогов. Лица не видно за сальными прядями. Вульпес снова морщится. Рабыня на то и рабыня, что хозяин волен делать с ней все, что пожелает, но так обращаться с вещью, которая денег стоит? За молодую здоровую фертильную женщину дадут не менее трехсот динариев. За эту падаль больше десяти жаль. Женщина брошена на колени, засаживающий ей Черт одной рукой придерживает рабыню за бедро, другой отпивает из бутылки с пивом. Пиво заканчивается, черт досадливо матерится. Глумливо ухмыльнувшись, выходит из женщины, засовывает бутылку. Рабыня вскрикивает, выгибаясь, теряет равновесие и падает лицом в пол. Второй Черт – тот, что пока ждет очереди – собирает в кулак волосы, снова вздергивая женщину на колени, подхватывает подбородок и сует член в рот. Вульпес обращает внимание, как он держит голову рабыни – она может сомкнуть зубы только прокусив собственные щеки. Неужели эта падаль еще способна кусаться? Фрументарию становится любопытно, он замедляет шаг. Член входит слишком глубоко в глотку, рабыню тошнит прямо на пах Черта. Тот бьет наотмашь, женщина падает, волосы открывают лицо. Вульпес останавливается как вкопанный: он ее знает. Не обращая внимание на удивленные возгласы Чертей, он слоняется над рабыней, скрутив волосы на затылке, пристально смотрит в лицо. Синие круги под глазами, скула наливается красным, запавшие щеки, кровь на разбитой губе. Но, это она, точно. Только когда фрументарий в последний раз ее видел, девушка была одета, сыта и здорова, а в глазах пылала ненависть – окажись они один на один, она бы напала – и Вульпес не был уверен, что поручился бы за исход боя. Сейчас… такой взгляд, как у нее сейчас, фрументарий видел частенько – у тех рабов, которые отказывались покориться сразу, и их приходилось ломать. Кого дольше, кого быстрее – но рано или поздно непокорность во взгляде сменяется отчаянием. Потом придет безразличие – и, судя по глазам девушки, до этого «потом» осталось совсем недолго. Непонятно даже, узнала ли она посланца Легиона. – Не продашь девку? – спрашивает фрументарий. – Все равно вот-вот подохнет. Это, кстати, недалеко от истины, вряд ли женщина протянет еще хотя бы неделю при таком обращении. Сколько она здесь? Вульпес припомнил, когда пошли слухи о том, что она исчезла. Выходило что-то около месяца. Крепкая деваха. – Сколько дашь? Фрументарий молча крутит между пальцами аурей. Неплохие деньги за едва живую рабыню. – Забирай. Монета меняется на ключ от ошейника. Фрументарий сбрасывает с плеч плащ, укутывая женщину, делает знак легионеру – тот без видимых усилий перекидывает ее через плечо. Они покидают Убежище. «А ведь она сунулась сюда явно не по собственному любопытству» – думает Вульпес. Наверняка НКР заказала голову Мотогонщика. Он готов поспорить на что угодно – когда девушка исчезла, никто даже не пытался ее искать. Слишком мало людей, чтобы рисковать ими, слишком опасно. В конце концов, она наемник, а профессиональный риск есть профессиональный риск. Плутократы очень хорошо умеют оправдывать собственное безразличие, порожденное трусостью. Всю дорогу до лагеря женщина не открывает глаз и не пытается пошевелиться. Обеспокоенный Вульпес даже тратит на нее несколько целебных порошков. И – невиданное дело – приносит рабыню прямо в шатер Цезаря, пользуясь своим правом отчитываться только перед ним лично. Женщина обводит взглядом присутствующих, и, похоже, понимает, где оказалась. Пытается подняться – тело не слушается. Но пытается. Зачем-то ей нужно сохранить остатки достоинства. Хотя видно, что на самом деле она уже ни на что не надеется – только чтобы все поскорее закончилось. Неважно, как. Цезарь долго смотрит на шевелящееся у ног тело. – Сними с нее ошейник. Выдели палатку и приставь рабыню ухаживать. Может быть, она еще на что-то годится. Вульпес проснулся от крика, торопливо зажег свет. Док сидела на своей кровати, невидяще глядя в пространство и тяжело дыша. Приблизиться он не пытался, зная, что женщина начнет кричать и отбиваться. Но если не трогать – Док осознает, на каком она свете. Фрументарий молча ждал. Когда Док перебралась в его палатку, кое-кто пытался позубоскалить. После того, как несколько насмешников умерли быстро и безболезненно – плазмой Док владела что надо – шептаться за спиной перестали. Цезарь, правда, призвал фрументария и спросил прямо, спят ли они: разврат Цезарь не любил. Вульпес ответил – нет, и на том разговор был окончен. Говорить Цезарю, что женщина не может уснуть в одиночестве, тем паче – в солдатской палатке, он не стал. Вульпес посмотрел на Док – та ссутулилась, закрыв лицо руками. Хотелось обнять, успокаивая, но она не выносила ничьих прикосновений. – Дай мед-икс, – попросила она. Вульпес вздохнул: начинается. Сперва одна доза, чтобы избавиться от кошмара, и не лежать ночь за ночью подряд, глядя в потолок. Потом еще одна под утро, когда все равно приснится кошмар. Потом больше и больше. Наконец, почувствовав первые признаки «ломки» днем, она отпросится у Цезаря «в отпуск», забьется в хижину, скрытую неподалеку в горах и попробует «переломаться всухую». Через день-два Вульпес, весь изведясь, найдет ее в той самой хижине, корчащейся от болей в мышцах, вызванных абстиненцией, будет отпаивать сладкой водой, которая должна снизить гипогликемию, и держать наготове припрятанный все в той же хижине стимпак, на случай, если на фоне абстиненции начнется коллапс. Док как-то объяснила ему, и значение этих терминов, и что делать в случае чего. Они вернутся в лагерь порознь. Потом какое-то время все будет нормально – до очередного кошмара, который может случиться через месяц, а может – через неделю, и все начнется сначала, и будет продолжаться… сколько? Наверное, пока Цезарь обо всем не узнает. Наркотики он не потерпит. Разговор будет коротким – обоих на крест и вся недолга, никакие былые заслуги не помогут. Подыхать на кресте не хотелось, и Вульпес в который раз подумал – как же он во все это ввязался, и зачем ему такой риск? Зачем он возится по сути, с совершенно чужой женщиной: не женой, не любовницей, не родственницей. Наркоманкой, непонятно каким чудом умудряющейся сохранить острый ум и тончайшую координацию движений, необходимую оперирующему врачу. Как у нее это получается, Вульпес тоже не понимал. – Можешь убирать свет. Док вытянулась на постели. Блаженное лицо, узкие – несмотря на полумрак в палатке – зрачки. Фрументарий погасил светильник. – Спокойной ночи. – Спокойной ночи, – хмыкнула Док. – Я не могу приказать тебе, – говорит полковник НКР. – Могу только попросить. Курьер кивает. Ей не впервой искать пропавших без вести. Угнанная в рабство семья. Солдат НКР – тут, правда, не повезло: расследуя недостаток воды парень сунул нос глубже, чем следовало бы, и когда курьер распутала ниточку, покойнику уже было все равно. Сейчас вот – рейнджер, не вернувшийся с задания. – Если он еще жив – приведу, – говорит она. Вокруг слишком много крови и смерти, чтобы просто так бросить на произвол судьбы человека который, возможно, еще жив. Мужчина в форме рейнджера НКР сидит на полу, вытянув раненую ногу. Кровь на штанине давно высохла, превратив ткань в твердую коросту. Открывается дверь, человек вскидывает винтовку, но девушка, что появляется в дверном проеме, реагирует быстрее: дуло ее плазмы смотрит в лоб сидящего. Оба застывают на миг. – Брайс Андерс? – спрашивает девушка. Раненый кивает: она не похожа на Черта. – Вот, значит, почему ты пропал, – она закрывает дверь, склоняется над искалеченной ногой, расположившись так, чтобы дверь оставалась в поле зрения. – Ну ладно хоть, живой, остальное поправимо. – А ты кто? – Курьер. – Та самая? – Да вроде та самая. Тебя в Маккаране потеряли, вот я и пришла искать, – она достает из поясной сумки лекарства, снова смотрит на рейнджера. – Сколько ты тут торчишь? Голодный? – Вода есть? Девушка молча протягивает бутылку чистой воды. Андерс пьет, Курьер тем временем разрезает штанину. – Да уж, дела у тебя неважнецкие. – Я должен убить Мотогонщика. – Ну-ну. Она ловко обрабатывает рану. – Я должен убить Мотогонщика, – повторяет рейнджер. – Ты небоеспособен. Андерс матерится: как ни трудно это признать, Курьер права. Надо возвращаться. – Я помогу тебе выбраться с территории Чертей, – говорит девушка. – А потом вернусь и попробую разобраться с Мотогонщиком. Она знает, на чьей стороне в этой войне. До тех пор, пока Черти безнаказанно совершают вылазки в окрестностях Маккарана, войска НКР будут сидеть в этом лагере как привязанные, вместо того, чтобы драться с Легионом. Легион Курьер не любит: ей не нравится, когда людей сжигают живьем на куче покрышек. Значит, с Мотогонщиком надо разобраться. Если получится. На специально сколоченном столе в палатке, заменявшей Доку учебный класс лежал труп. Док собиралась сделать из него учебное пособие по анатомии человека. Труп предварительно выдержали в муравьином спирте, чтобы остановить процессы гниения, оставалось только препарировать. Рядом со столом стояли три подростка. Они бы предпочли стать воинами, а не лекарями, но их мнения никто особо не спрашивал. Правда, Док уверяла, что одно другому не мешает, и даже наоборот – знание анатомии плюс верная рука и быстрая реакция изрядно облегчают бой. Но что женщина может понимать в битвах? Тем не менее, слушали они внимательно – приказ есть приказ. Скальпели все трое держали кое-как, но, в общем, именно поэтому Док и заставила их препарировать – чтобы освоились с инструментом. Возиться придется довольно долго: аккуратно отделить кожу и жир, не повреждая нижележащие ткани. Выделить мышцы, поверхностные – надрезать с одного конца, чтобы были видны нижележащие. Найти ход крупных сосудов и нервов, осторожно убрать лишнюю ткань, окружающую их – чтобы сосудисто-нервные пучки было видно сразу. Долгая, кропотливая работа. Док с Миниусом управились бы быстрее, но целью было не просто сделать пособие, а научить. И поэтому они только внимательно смотрели и подсказывали. Наконец, Док объявила перерыв, отпустила мальчишек пообедать, предварительно заставив тщательно отмыть руки щелоком, сама устроилась на складном стуле у палатки. Мимо проводили колонну рабов, только что пригнанных в лагерь из Коттонвуд-Коув. Женщина, казалось, смотрела сквозь них невидящим взглядом, потом вдруг резко поднялась, жестом остановив конвоиров. – Вот этот, – протянутая рука указывала на ничем вроде бы не отличающегося от остальных раба. – Это Черт. Отдайте его мне. – Док, тут нету Чертей, – сказал один из конвоиров. – Их мы, если не для тебя отлавливаем, сразу четвертуем. Действительно, наркоманы в рабы не годились, поэтому их уничтожали без разговоров. Если только Док не просила живой «объект», изучить новую методику. Самые эффективные медикаменты, существующие на Пустоши, в легионе были запрещены, поэтому Док постоянно искала новые методики. Зачастую – довольно успешно. Но в «объекты» попадали только Черти. Даже Подрывники не удостаивались такой участи. – Не знаю, как он к вам попал, но это Мотогонщик. Тот, на кого она указывала, попытался спрятаться за соседями – не дали, два легионера живо выволокли его из толпы. – Точно он? – спросил один из солдат. – Неправда, я тут ни при чем! Я не знаю, о ком речь! Док медленно-медленно улыбнулась. – У меня очень хорошая память на лица. Когда мы зачищали третье убежище, тебя там не было. Что ж, невозможно прятаться вечно. Мотогонщика уволокли. Док остановила пробегающего мимо мальчишку, приказала сказать ученикам, что на сегодня занятия отменяются. И найти Миниуса. Ему до сих пор не довелось поработать на живом объекте. Вот и потренируется.