На кончиках твоих пальцев

1. Когда цвета впервые проявляют себя, Чангюн не совсем понимает, что с ним происходит. Он садится и прикрывает глаза, потому что всё внезапно становится слишком ярким, слишком громким, слишком подавляющим. Он знает, что это значит, но Чангюн слишком потрясен, чтобы думать об этом. Глаза закрыты, и он ждёт в темноте, пока всё вновь не станет нормальным. Он осторожно открывает глаза и понимает, что влип. Чангюн смотрит на свои руки — его кожа золотая, а костяшки раскрашены красным, поскольку еще не успели зажить. Он долго смотрит на них, прежде чем осмеливается поднять голову. Он сидит на скамейке перед кампусом, и через несколько минут привычный серый цвет, который он всегда знал, растворяется и расплавляется в бесчисленных новых цветах. Он знает их названия. Трава зеленая, а небо голубое, земля коричневая, как деревья, и их листья могут быть зелеными, красными, коричневыми или желтыми. Когда солнце садится, там образуются полоски оранжевого, и облака идут от белого до розового. Люди одеты или во все чёрное, как он, или они выбрали цвета подобные электрическому голубому и глубокому пурпурному, неоново-розовому и ярко-красному, которые, безусловно, вызывали бы у него раздражение, если бы это не выглядело таким удивительным. Чангюн плакать хочет, потому что не знает, что еще делать, сталкиваясь с такой красотой. 2. Для Кихёна тени не меняются. Не зажигаются и огни, которые иногда мерцают в его глазах, электрические сигналы, которые его мозг отчаянно пытается интерпретировать, чтобы что-то сформировать. Ничего не меняется, поэтому Кихён не знает о серых тонах, которые растворятся в красные, зелёные и синие, если только он их увидит. Он не знает, поэтому ему все равно. Он заботится о звуках. О музыке, о чувствах, которые он мог бы вложить в песни, может быть, если бы он был достаточно хорош. Он практически живет в музыкальной комнате, потому что там есть фортепиано, которое учитель позволяет ему использовать, когда захочет. Может быть, из жалости. Он тоже не заботится об этом. Он играет, потому что больше ничего не может. 3. Чангюн понимает, кто это, на третий день. Также понимает, что он обречен. Он ни за что не может просто подойти к парню, объявив себя его соулмейтом. Не может быть, чтобы другие поверили ему. Так что вместо того, чтобы что-либо делать с этим, он наблюдает за слепым парнем издалека и хандрит. — Хочешь, чтобы я пошёл и поговорил с ним за тебя? — Сделаешь это и до конца жизни питаться через трубочку будешь. — Существуют великолепные зубные протезы, знаешь. Чангюн бросает на Минхёка взгляд, тот лишь пожимает плечами, засовывая как можно больше еды в рот. Пока он её не проглотит, никакая чушь не вырвется наружу. — Ты уверен, что это он? — Да. Он выходил из музыкальной комнаты, когда я входил, и мы столкнулись друг с другом. Я извинился. А потом всё это произошло по дороге домой. Он единственный, с кем я разговаривал. Он не говорит о том, что, когда наткнулся на него, парень отшатнулся, и что-то упало на пол. Парень просто стоял, слегка опустив голову, и Чангюн запнулся в своих извинениях. Что-то странное распространялось в его груди, какая-то незнакомая теплота, и на кончиках пальцев словно образовалось электричество. Прямо тогда, еще до того, как цвета появились, Чангюн догадывался. Он не говорит, что парень попросил Чангюна поднять его трость. Тогда он увидел белую трость на земле, и его сердце замерло. Парень поблагодарил его небольшой улыбкой и пошёл дальше своим путём, а Чангюн стоял там с тупой болью в груди. Он не говорит, что, когда подходит близко к парню, цвета становятся более яркими. Что парень ощущается знакомым и надёжным. Что всё, чего хочет Чангюн, — это поговорить с ним. Ему интересно, чувствует ли парень то же самое. Ему интересно, знает ли парень почему, если чувствует. Так что он целеустремленно держится подальше, потому что не хочет его пугать. — Я имею в виду, что не понимаю, почему ты делаешь из мухи слона тот факт, что он слепой. По крайней мере, он не видит твоего глупого лица, это должно быть бонусом, верно? Чангюн пинает его под столом, и Минхёк взвизгивает, выплевывая немного риса в процессе. Он трёт голень, ворча. — Не могу ничего поделать с твоей дерьмовой личностью, хотя… — Хён, это твоя небольшая поддержка? Меня беспокоит не его слепота. Он — это он, а я — это я. Минхёк, похоже, думает об этом, почесывая лицо. Он не глотает прежде, чем начать говорить, и Чангюн обращает свой взгляд вдаль. — Да, полагаю, я бы тоже не хотел встречаться с тобой. Эй, каково это, видеть цвета? Чангюн смотрит на Минхёка некоторое время, размышляя. «Это удивительно» — хочет он сказать. Всё вокруг невероятно красиво. Особенно парень с тёмными волосами и гладкой кожей. — Я могу видеть твою убогую покраску. Разве ты не можешь подождать, пока не увидишь цвета, прежде чем пытаться убить волосы? — Чтобы быть стильным, я не собираюсь ждать, пока мой соулмейт, наконец, покажется. Чангюн закатывает глаза, выкладывая весь рис с одной стороны чаши, чтобы чем-то занять руки. Парень, его соулмейт, сидит с высоким, мускулистым пацаном, и они смеются. Всё в порядке, говорит он сам себе. То, что чувствуется, — это вовсе не уныние. — Ты мог бы просто попробовать поговорить с ним, прежде чем начинать что-либо. Станьте друзьями сначала. — И для чего мне это? — Для начала, у тебя будет еще один друг, помимо меня. Затем ты наберёшься смелости и скажешь ему. Как долго тебе убираться в музыкальной комнате? — Ещё две недели. — Кстати, моё лицо всё еще фиолетовое? Это не так, но Чангюн говорит ему, что да, всё еще фиолетовое. Гадкий синяк на скуле Минхёка исчез, также как и сердито-красный на костяшках Чангюна. Словно драки и не было. — Извини, что я так хорошо убегаю, а ты так хорошо попался. — Почему мы снова друзья? — Потому что я единственный, кто разговаривает со странным студентом по обмену с отстойным корейским. — Заткнись, я совершенствуюсь. Чангюн снова пинает его под столом, но на этот раз Минхёк ловко избегает его, отодвигая стул назад и вставая. Он всегда уходит раньше Чангюна, когда они едят вместе, потому что, несмотря на тусовки с сомнительными людьми, Минхёк имеет хорошие оценки, и обычно проводит вторую половину своего обеденного перерыва в библиотеке. Однажды Чангюн попытался пойти с ним, но быстро понял, что лучше оставаться в столовой и угрюмо смотреть на людей. Всё, что он делает сейчас, — это сверлит взглядом дыру в задней части головы Кихёна. Он музыкант, Чангюн это понял. Здесь находится на стипендии. Большие надежды возлагаются на него. Нет времени, чтобы отвлекаться. Особенно, чтобы отвлекаться на тощих первокурсников, что дерутся лучше, чем учатся. У Чангюна нет ничего, что бы он мог предложить своему соулмейту. Он даже сказать ему не может — слишком напуган, боится отказа. Поэтому он просто смотрит, пока друг Кихёна не замечает его. И тогда Чангюн слишком занят сбором своих вещей. 4. Держаться на расстоянии оказалось трудно. Труднее, чем Чангюн полагал. Они постоянно натыкаются друг на друга. Кихён сидит за фортепиано. Он не играет, просто поёт. Он просто здесь. Чангюн смотрит на него из-за двери, неуверенный, стоит ли ему войти или уйти. Поэтому он просто зависает, наблюдая, как тёплый свет позднего вечера красками подчеркивает волосы Кихёна, оставляя тени на его коже. Ладони Чангюна вспотели. Он хочет уйти, но остается. — Что ты делаешь? — Что? — Я слышу тебя, знаешь. — Ох. Прости. Чангюн подумывает уйти, но не делает этого. Кихён поворачивается к нему, слегка наклонив голову. Похоже, он ждёт. — Ты казался… очень сосредоточенным. Я не хотел мешать тебе. — Всё нормально. Я ничего не делал. — Ладно. Я просто… я здесь, чтобы прибраться немного. Внезапная улыбка на лице Кихёна, и это полностью меняет его ауру, отчего Чангюн немного огорчается. Его острая грань смягчается и целится в сердце Чангюна, отчего он прямо сейчас хочет оказаться где-нибудь в другом месте. — Ты ведь тот парень, да? Ты ударил президента нашего клуба. Чангюн поеживается. Кивает. Вспоминает, что Кихён его не видит. — Да. Это я. Извини. — Он, вероятно, заслужил. Этот парень тот еще мудак. Так ты убираешься сейчас? — Да. Что-то вроде общественных работ. Сделка, чтобы администрация отстала от меня. Кихён кивает, и улыбка неожиданно исчезает с его лица. — Я… я знаю тебя? Ты кажешься знакомым. Чангюн берет метлу, которую оставил, отдыхая у стены за пределами комнаты. Он кусает губу, неприятная тяжесть оседает где-то между рёбрами. — Нет. Я только врезался в тебя пару дней назад. — Ох. Может быть, поэтому. Кихён не звучит и не выглядит убежденным, но оставляет Чангюна к его же облегчению. Он поворачивается к фортепиано, нахмурившись и пристально уставившись на инструмент, Чангюн идёт вглубь комнаты настолько, насколько может, и начинает подметать пол без особого энтузиазма. Кихён напряжён, Чангюн может видеть это в изгибе его плеч и тугих линиях шеи. Его пальцы зудят, чтобы сделать что-нибудь, например, погрузиться ими в шелковистые чёрные пряди и снять напряжение. Вместо этого Чангюн крепче сжимает свою метлу и спиной поворачивается к молчаливому музыканту. 5. После этого они становятся друзьями, и это очень сильно мучает Чангюна. Кихён всегда там, когда Чангюн добирается до музыкальной комнаты с метлой в руке. Тихо сидит на скамейке для фортепиано. Он никогда не играет. Он просто сидит там. Чангюн не спрашивает, почему. Он замирает в тишине, время от времени кидая взгляды на Кихёна, пока не становится слишком темно, и ему не приходится включить свет. Это обычно происходит, когда Кихён решает уйти, оставив нетронутым фортепиано, его голос в такие моменты необычайно тих. Чангюн замечает небольшие изменения в нём спустя две недели, которые они провели, обмениваясь молчанием. Парень кажется тоньше, чем раньше. Цвета словно вытекают из него, и Кихён выглядит мертвецки-бледным, сидя там, уставившись на фортепиано. Его улыбки напряжены и скучны. Чангюн не спрашивает. Пока не спрашивал. Кихён не отвечает сразу. Он кладёт тонкие пальцы на клавиши и играет небольшую мелодию, которая не является чем-то особенным. Он прекращает это быстро, убирая руки себе на колени. Чангюн делает шаг к нему, мгновенно останавливаясь, когда музыкант начинает говорить. — Мне словно чего-то не хватает. Я не могу объяснить это. Но мне так больно в груди. Музыка больше не звучит правильно для меня. Она словно проваливается. Теряет свой смысл. Я не знаю. Может быть, я сказал всё, что должен был, и больше ничего не осталось. Была какая-то невыносимая грусть в его словах, смирение, которые ранили Чангюна также как и Кихёна. Это теплое чувство в груди превращается в свинец и тонет в животе, потому что Чангюн знает, в чем дело. Кихён так далек от истины. — Это не… Это не так, хён. — Что? — Мне жаль, я думаю… Я думаю, это из-за меня. — Чангюн? Кихён оборачивается, приблизившись к Чангюну, и протягивает руку. Чангюн колеблется, считая, что лучше отступить. Но Кихён тянет руку, ища его, и игнорировать его кажется слишком жестоким. Поэтому он берёт тонкие пальцы Кихёна и наблюдает за тем, как меняется его выражение лица: лоб морщится, рот слегка приоткрывается. Холодная рука Кихёна греется в его собственной, и чувство глубокого облегчения распространяется от грудной клетки Чангюна на всё его тело. — Что… Кто ты? Чангюн знает, что Кихён тоже чувствует это. Глубокое чувство чего-то знакомого, теплота, электричество под рукой. Сильное желание. Может быть, и любовь. По мере того как он касается его, цвета вокруг усиливаются. Глубокий черный цвет волос Кихёна и голубые блики, когда свет прикасается к ним, розовые губы, слишком заманчивые, и Чангюн опускает глаза, глядя на свои руки, свою кожу золотого цвета против бледных пальцев Кихёна. Он отворачивается, чтобы посмотреть в окно, где яркий свет позднего полудня освещает всё вокруг тепло-оранжевым свечением. Это могло бы быть идеальным, думает он, если бы не боль, терзающая его нутро. — Почему ты не сказал мне? Голос Кихёна совершенно ровный, его голос, который больше не может петь, потому что Чангюн был слишком эгоистичным, слишком испуганным. Он предпочел бы гнев. Даже слёзы. Что угодно, кроме разочарования, выгравированного в чертах Кихёна, которое он видит. — Прости. Я думал… Я не смог. Ты выглядел так... Я не хотел обременять. Но ты сам всё понял. Я не… Знаешь. Мы такие разные. Рука Кихёна выскальзывает из его хватки, голова низко опускается. Он выглядит таким хрупким. Чангюн протягивает руку, чтобы коснуться его, но останавливается в последнюю секунду. — Извини меня. — Я всегда думал… Я всегда думал, что мой соулмейт будет достаточно храбрым. Из-за того, что я не могу видеть, он первым расскажет мне. И будет в порядке, будучи рядом со мной таким, какой я есть. Это нелегко, я знаю, мне потребовалось некоторое время, чтобы принять жизнь в тени и пятнах огней, которые никогда не означают ничего больше. Но я думал, что ему будет всё равно, потому что мы всё-таки соулмейты. — Я не… Проблема не в тебе… — Тогда в чем? Это потому что ты считаешь себя никчемным? Недостаточно хорошим для меня? Это чушь, и ты это знаешь. Если не ты, то никто. Теперь был гнев, и если Чангюн думал, что так могло бы быть лучше, то он явно ошибся. Было то отчаяние и печаль в злости Кихёна, с которым Чангюн не знал, что делать. — Ты даже не подумал, что стоит попробовать? Это почти мольба, и Чангюн приседает перед Кихёном, беря его руку в свою. — Я просто думал… Будет лучше, если ты не будешь знать. — Но это не так. Действительно не так. Теперь это похоже на то, будто у меня что-то вырвали из груди, и сейчас там зияющая дыра, которую я не знаю, как заполнить. — Знаю. Прости меня. Рука Кихёна высвобождается, но его пальцы не покидают кожу Чангюна. Он ведет ими по его руке кончиками пальцев, оставляя мурашки на своем пути. Он доходит до лица, легкими касаниями прослеживает скулы, нос, губы. У него в груди огонь, но Кихён не перестает трогать, запутываясь пальцами в волосах Чангюна, опускаясь на плечи, отслеживая его ключицы. Чангюн закрывает глаза, потому что цвета становятся слишком интенсивными, и лучше вот так, когда всё, что доходит до него во тьме, — это прикосновение Кихёна. 6. — Каково это, видеть цвета? — Это теряет всю шумиху спустя время. — Да ладно тебе, Чангюн-а, скажи мне. Я не буду грустить, или что ты там себе напридумывал. — Это… трудно объяснить. Это прекрасно. Тепло. Оно усиливается, когда ты рядом. — Почему? — Это становится более интенсивным. Иногда даже слишком, поэтому мне приходится закрывать глаза. — Например, когда? — Например, когда ты целуешь меня. — Ты сейчас напрашиваешься на поцелуй? — Что, если да? — Иди сюда.