Мракобесие

—Я блять на эту хуйню не подписывался, чёртов ты говнюк,— плюётся Мирон, с явным трудом волоча на себе изрядно нажравшегося и от того плохо стоящего на ногах Диму по воняющему сыростью и рвотой узкому Московскому переулку. Мало того, что этот хер припёрся на концерт, куда его не звали и где ему рады не были, так он ещё и позвонил спустя пару часов, буквально потребовав приехать для важного разговора в этот самый злополучный бар. В защиту Бамберга можно отметить, что жида вполне мог отказаться и никуда не поехать. В защиту же самого Фёдорова играет тот факт, что, на момент звонка, Дима был уже пьян, и бросить его в таком состоянии было бы как-то по-скотски. —Два часа ночи, сука! Это четвертый раз за месяц, а какой за год я уже не говорю даже... Ноги-то переставляй, мне тебя не дотащить… Давай блять! — скорее для того, чтобы просто что-то говорить, чем от реального раздражения чертыхается невольный спаситель. Обдумывая, будет ли приемлемым бросить придурка на ближайшей остановке, он, понимая, что совесть есть и у евреев, всё же тащит тело к себе в номер, не надеясь получить внятных ответов на вполне чёткие вопросы: «Какого, собственно, хуя?» и «Где ты, Димочка, в столице остановился?». Хинтер молчит, но ноги переставляет исправно и даже старается не сильно давить, на прекратившего возмущаться в пустоту и лишь слегка пыхтящего Мирона. Дима вообще подозрительно мало говорит в подобных этой ситуациях, внезапно превратившихся в закономерность. Только взгляд у него, как у смертельно уставшего человека, который если и держится, то на одном лишь упрямстве. —У меня сейчас нет сил и желания с тобой возиться, Шокк, — бросает Фёдоров, стягивая ветровку, — ляжешь на диване. В этот раз я хотел бы, чтобы ты не уезжал рано утром, а дождался, пока я встану. Нам нужно поговорить обо всем этом дерьме! — он пытается говорить уверенно и почти угрожающе, но эффект портит широкий зевок. Мотнув головой, мужчина направляется куда-то в темноту номера и заканчивает свой монолог легким хлопком закрывшейся в спальню двери. Дима, пронаблюдав за скрывшимся в тени силуэтом, разувается, оставляя в ботинках носки, и, чуть не снеся в темноте вешалку, движется в сторону, где должен располагаться диван. Ещё пару секунд тратит на то, чтобы улечься на своём узком лежбище и закрывает, наконец, глаза, стараясь не вслушиваться в шорохи, доносящиеся из «хозяйской» спальни.

***

Мирон спит чутко. Даже когда выматывается до предела, даже когда засыпает на любой горизонтальной поверхности. Даже когда спит в полной тишине собственной темноты. Сейчас он лежит на животе, обняв подушку, не открывая глаз. Просто чувствует, что его разбудил не уличный шум и не уронивший что-то сосед. Нет. Его разбудило чужое присутствие, лишнее дыхание в спальне – такое задушено тихое, рваное и поверхностное. Чужие руки откидывают одеяло с расслабленного тела, но не прикасаются. Несколько секунд ничего не происходит. Миро старается не выдать своего бодрствования. Ему чертовски важно и любопытно знать о том, что произойдёт дальше. То же горячее дыхание обжигает босую правую ступню, будто он, тот, кто прокрался и слился с темнотой, тянет время, не смеет коснуться, смотрит и чего-то ждёт. Потом слышится хриплый полувсхлип, а этот кто-то прижимается губами к своду стопы Фёдорова. Целует жадно и долго, как путник, нашедший в пустыне спасительный источник воды. Щетина слегка царапает кожу, когда тень отстраняется, она же проводит руками вдоль голеней обеих ног выше к бедрам, оглаживает поясницу, пробегается вдоль позвоночника, нежничает с шеей и ерошит слегка отросшие волосы. Отсутствие-касаний спускается обратно, нагревая миллиметры воздуха, отделяющие ладони тени, вторгшейся в ночь Мирона, от его кожи, до невыносимых температур. Пришелец медлит ещё пару мгновений и вновь припадает губами к чужой стопе, быстрый поцелуй у пальцев, где бьётся выпирающая от усталости венка. И всё заканчивается. Почти бесшумно закрывается дверь за тем, кто растворяется, исчезает, выходит из комнаты. Мирон смотрит в потолок и составляет в голове детали этой головоломки. Слишком много кусочков находят свои места, но середина остаётся в хаосе. Напускной похуизм, злые слова, написанные чтобы посильнее задеть, но никогда не озвучиваемые и почти сразу удаляемые, а потом эти ночные звонки и слишком пьяный от того количества выпитого, за которое бармен просит рассчитаться, Хинтер. И сколько уже длится это блядское сумасшествие? Месяц? Год? Ещё со времён их былой дружбы? Что теперь с этим делать? Будь это кто-то другой – влюблённый фанат, кто-то из табора, какой-нибудь извращенец в соц сети… Но здесь дело обстоит иначе. С Димой были разные отношения. Были товарищеские, были слишком дружеские – когда окружающие считают вас гомиками, а вы можете засосаться чисто ради того, чтобы подогреть толпу. Была большая ссора, но когда это было? Достаточно давно, чтобы выбросить из головы и избавиться от детской обиды. Давно пора поговорить. Мирон переворачивается на спину и скрещивает руки под затылком. План на дальнейшие действия не является. Зато вспоминается дерьмовый травяной чай, который, по словам Бамберга, лечит от любой хвори, и, предположительно содержит в себе какой-то процент спирта. А ещё нелепые разговоры по скайпу, идиотские шутки и это ужасное прозвище «Ляля». Промаявшись ещё минут двадцать Фёдоров плюёт на это дело, справедливо рассудив, что после бессонной ночи ситуация не то что не рассосётся, но только усугубится, поднимается с кровати чтобы поплотнее закрыть дверь, и попытается вернуться к прерванному сну.

***

Утром решение так и не приходит в голову Мирона. Одеваясь, он договорился с собой, что такие вопросы всё же стоит решать спонтанно, действуя по ситуации, и на этом успокоился. Дима обнаруживается сидящим на диване с очень недовольным постным ебальником. Едва завидев вчерашнего спасителя, он корчит ещё более неприветливую гримасу и, если бы не чёткая уверенность в том, что всё происходящее ночью было не сном, Мирон бы стушевался. Но сейчас он, хмыкнув, падает на другой край дивана, поджав под себя босые ноги. Молчаливый визави вскидывается, на секунду в его глазах появляется выражение, которое бывает у очень голодного пса, которого дразнят сочным куском свиного мяса, мгновенно замаскированное под пренебрежение. Миро забавляет эта игра. Напускное презрение в чужом взгляде заставляет вспыхнуть и разгореться яростным пламенем, как бывает только перед большими концертами и жесткими драками. — Дима, давай обсудим всё между нами происходящее на данный момент. Чего ты добиваешься? Прошла чёртова уйма времени. Надо как-то жить дальше. Дим? — Фёдоров осекается. Лицо Хинтера будто немеет, он перестает дышать и вдруг сползает на пол, чуть не снеся чёртов кофейный столик, заставив перепуганного Мирона вскочить с дивана. — Дим, ты чего? — бормочет Фёдоров, теряясь и не зная, куда бежать и как помочь, а сам Дима, оказавшись на полу, всё так же смотря в голубые глаза напротив и стоя на коленях, начинает ползти. Ползёт прямо на коленях, оказывается слишком близко, ещё секунду медлит и вцепляется вдруг напряженными пальцами в обтянутые джинсами худощавые бёдра Окси. Умоляюще жалко смотрит снизу вверх, хмурится, быстро облизывает губы. Будто ждёт, что сейчас его оттолкнут, но на что-то решившийся и готовый идти до конца. — Чего добиваюсь, Оксан? Позволь мне. Хочу тебя хочу. Что угодно и я больше никогда... — слова, как и движения, у него какие-то рваные, рубленные, они отдаются в голове гулким набатом. Он весь, как заводная игрушка или как одержимый демонами из этих идиотских малобюджетных фильмов. Будто ведёт борьбу с собой, с Мироном, со своей выжигающей нутро жаждой. Он уже не смотрит в глаза, смотрит только на свои руки, расслабляет подрагивающие пальцы, чуть поглаживает чужие ноги. — Да что за нахуй, Шокк? Что позволить? — Что угодно. Коснуться тебя. Отсосать. Трахнуться. Я блять больше не могу. Потом хоть убей. Позволь мне. Хорошая моя, я потом больше никогда. Только сейчас. Мирон теряется. Смотрит на эту, скорчившуюся на полу, фигуру и чувствует себя так, будто прыгнул с самолёта и раскрыл парашют в самый последний момент. Незамутненный восторг и лёгкая тошнота. — Позволь мне, — повторяет Дима и поднимает лицо. У него вдруг разительно меняется взгляд. Становится таким упрямо-обреченным, а Миро всё для себя понимает. Нельзя ненавидеть человека, стоящего перед тобой на коленях и позволяющего увидеть так много. Да и не за что его ненавидеть. — Позволяю, — чётко выговаривает он и, отступив на шаг, вновь садится на диван, откидывается на спинку и слегка кивает немому вопросу Бамберга. Позволяет. Чужие руки быстро пробегают по животу, тянут вверх футболку, пытаются снять, царапают шею и грудь, сжимают плечи, возвращаются к бёдрам. Сжимают жёстко, до синяков, панически. Всё превращается в какой-то хаос, будто Дима не может ждать, боится, что Фёдоров сейчас передумает, скажет что пошутил. Ждать и правда невозможно. Не забывая дышать, сдирает одежду, медлить просто немыслимо сейчас, когда Окс такой расслабленный и близкий. Такой, что можно представить, будто всё это взаправду, забыть на время, что оба они - участники глупого фарса. Тёплая кожа на плоском животе покрывается мурашками от широких мазков языка и слегка отдаёт солёной горечью, как грязная морская вода. Миро расставляет ноги ещё пошире, прикрывает глаза, и Дима, прижимаясь ближе, чувствует терпкий мускусный запах, тепло, исходящее от его паха, и торопливо пытается справиться с пуговицей и молнией на мешающих джинсах. Окс кладёт ладонь ему на затылок и приподнимается, позволяя стянуть с себя штаны с бельём. Запомнить. Он обязан это запомнить, уложить в памяти. чтобы возвращаться к воспоминаниям, когда станет невыносимо тошно от давящего одиночества, когда руки опять потянутся к телефону, чтобы набрать знакомый номер Вано ради одного вопроса «как он там?». Дима вжимается лицом в тёмные завитки волос, вдыхает глубже, ощущает щекой, как быстро твердеет чужой член, замечает себе, как блестит головка. Чужая рука ненавязчиво направляет, подталкивая попробовать на вкус, запомнить. Толстый, прямой, колом стоящий член. У Фёдорова стоит на него. Спасибо, блять, Господу. Не пришлось униженно тыкаться в вялый орган, всасывать его, пытаясь вызвать возбуждение, понимая отчётливо и ясно, что ничего, кроме омерзения у владельца не вызываешь. Это было бы даже мучительнее, чем осознание всего это нездорового дикого влечения к бывшему лучшему другу. Плотно обхватывает губами, как снилось и мечталось в бессонные ночи, сосёт как большой рождественский леденец. Проводит языком по всей длине, нажимает на рельефную вену. Слышит стон. Тихий, хриплый, низкий, вибрацией отдающийся в висках и скатывающийся в собственный пах, где тянуще больно не смотря на яростную дрочку, за которой он провёл часть этой ночи. Толстый ствол пульсирует во рту, чужие ресницы дрожат, прикрывая два невозможных глубоких озера блядских глаз. Хотелось бы видеть их над собой, наверное, они темнеют во время оргазма. Хинтер не может оторваться от созерцания этого расслабленного невозможного человека. Он не имеет на всё это право, но сейчас намерен взять всё, что позволят. — Иди сюда, — выговаривают сверху и Дима поднимается, тянется к зовущему, садится рядом, почти падает, потому что ноги отказываются повиноваться и вдруг оказывается захваченным в плен чужими руками и губами, вовлеченным в долгий ленивый поцелуй, отдающий дрянными сигаретами и минералкой. Он теряется в ощущениях, не сразу понимает, что от него отстранились, тяжело дышит. — Дим, ну, — бессовестно, требовательно, хрипло, разводя колени, шипит Мирон, — не тормози блять! А у Бамберга сердце обрывается, а потом пускается отбивать такие ритмы, что стало бы страшно, если бы было не плевать. В его мыслях Окс никогда бы не допустил мысли о смене ролей. Не доверил бы свою задницу чёртовому Хинтеру. Был слишком гордым и возвышенным. Но вот он сам раздвигает колени и смотрит. Неотрывно, жадно, лениво поглаживая ровный, красивый член, позволяя видеть себя всего и любоваться собой. Дальше всё как-то смешивается. Вышёптывающий его имя раскрасневшийся, раскрытый, с прижатыми к груди худыми коленями Мирон, горячая теснота охуенной задницы, сжимающая пальцы, властная хватка удивительно сильных рук – всё это срывает у Димы крышу. Тихо матерясь, он входит в тугую горячую задницу, глядя в распахнутые глаза своей блядской мечты, на её пересохшие губы, на алеющие пятна на скулах, на капли пота на верхней губе и понимает, что выдержки хватает только на то, чтобы не срываться на слишком яростный темп. Хинтеру хорошо. Нестерпимо, ослепительно, ярко. Как не было, если задуматься, ни с кем. Мечта себя оправдывает, и становится страшно от того, что после этого, пожалуй, ничего настолько же восхитительного с ним уже произойти не сможет. Каждый хриплый вскрик ударяет в мозг, проникает под кожу, заставляя мир пульсировать и терять чёткость. Да мир вовсе пропал, исчез, осталось холёное тонкое тело, наслаждение, даримое им, хватка пальцев на плечах и своё имя выцеловываемое из чужого рта.

***

Из тела будто кто-то вынул все кости, хрящи, мышцы... Оставил только кожу, заполошно бьющееся сердце и бесполезные лёгкие. А дышать вдруг стало больно, но удивительно легко. Хинтеру страшно смотреть на свою исполнившуюся мечту, но стыдно быть трусом. Он смотрит. Мирон возвращает взгляд и вдруг улыбается легко и открыто. — Что ты там просил у меня? Ты вроде не закончил отсасывать,да? Ну значит давай пожрём, обсудим всё это и как-нибудь потом продолжим. Хинтер вслушивается в этот бред и думает, что, наверное, умер, но вместо возражений или каких-то закономерных вопросов он поднимается с дивана и натягивает джинсы на голое тело, понимая, что не видит, куда зашвырнул трусы. — Не думай, что теперь я буду удерживать тебя рядом с собой и чего-то требовать, — говорит он в сторону, вместо закономерных вопросов или возражений, не произнося вслух рвущееся из глотки «я скучал по тебе». — Уйдёшь, когда сам захочешь, — получает он совершенно спокойный ответ, — а пока, давай закажем завтрак в номер, сил пиздовать в общую столовую нет совершенно. К тому же мы так и не поговорили.