Вишня с ментолом и алкоголь

*** Фулона поправляет завязку на переднике, пока Гелата разувается и равняет обувь по узорчатой полоске на линолеуме. Идет на кухню, кивает оруженосцу. Тот смотрит по телевизору рок-концерт, отбивает ногой в ритм ударнику. – Привет, – Гелата тянет к себе стул, машет Фулоне принтерной распечаткой. Фулона щурится, пытается разглядеть слова, но Гелата так быстро перекладывает из руки в руку файл, что ничего не выходит. – Подожди минутку, – Фулона редко когда здоровается, – сейчас, взобью яйца и поговорим. Гелата устала и хочет спать. Спинка – жесткая, деревянная – давит в спину, но делает это уютно. У Фулоны всегда так. Гелата смотрит, полуприкрыв глаза. На украшенный земляникой фартук, на переплетенные в ухе сережки, на бледно-желтое месиво – смешанный с желтком белок. По вязкой смеси ползут пузырьки, Гелата отстраненно считает их, упускает момент, когда Фулона мягко опускается рядом. – Что там у тебя? – а вот ее голос настойчивый и глубокий. Гелата вздрагивает, немного дергается, произносит через пару секунд: – В общем, я составила график: количество уничтоженных нами комиссионеров и место, где это произошло. – Угу, – Фулона наклоняется над листом, который Гелата распрямляет на столе, выравнивает свернувшиеся края. – И смотри, – аккуратный ноготь Гелаты упирается в самую яркую точку, – я лично расплавила здесь троих. Бэтла двух. Одного Таамаг. И Хола, кажется, что-то говорила о дюжине охамевших суккубов. Зная Холу, можно делить на два, но все же. Фулона хмыкает: – На Астрадамской? – Я проверяла, – подавляет зевок Гелата. – Оккультный салон. И я считаю, нужно усилить там наблюдение. Фулона соглашается, потому что просить златокрылых кажется не самым удачным выходом. – Я заберу, – говорит она и тут же щелкает пальцами, сжигая принесенный Гелатой лист. Кусочки оплавленного файла сгребает ладонью – белой, как молоко – поднимается, выбрасывает, склонившись над ведром для мусора. – Останешься? – оборачивается к Гелате. – Будет торт и апельсиновый кофе. Гелата вытаскивает телефон из джинсов, смотрит на время. Фулона уголком глаза замечает надпись на сероватом фоне экрана: расслабься и получай удовольствие. – Нет, – на миг Гелата кажется виноватой. – Глаза свинцовые, еще немного и я стану предвестником зомбиапокалипсиса, а мне еще в Красногорск нужно. Фулона закатывает глаза, а Гелата уже просовывает правую ногу в туфлю. – Пока, – кричит она вполне бодро и хлопает входной дверью прежде, чем Фулона успевает хоть что-то сказать в ответ. Звуки из спальни становятся все громче. *** – За эти деньги мы бы с Серегой вам такой стриптиз забабахали, – фыркает оруженосец, пока Гелата стоит у зеркала, укладывая челку. – Не смей обувать мои тапочки с зайцами. И посуду помой, – огрызается она беззлобно. – Вернусь сегодня поздно. – Ну еще бы, – фыркает тот. В стриптиз-клубе пахнет водкой и приторными духами. Гелата расстегивает короткую джинсовую жилетку, поправляет длинную белую майку, отпивает вина немного. Бэтла хрустит печеньем. Ламина строит глазки симпатичному оруженосцу. Ильга и Хола единственные, кто смотрит на стриптизеров. Несколько капель срываются с бокала Гелаты и падают ей на колено. Она досадливо щелкает пальцами, и пятно испаряется. – Эй, Гелка, – толкает ее в бок Таамаг. – Что ты творишь? Общественное же место. Гелата отвечает задумчиво и совсем невпопад: – Будет сильно странно, если я пробью бровь и, м, губу? – Более чем, – Таамаг косится на нее с удивлением, но ответить не успевает, потому что Филомена гелевым ногтем стучит по своему бокалу. – Ну, девочки, с восьмым марта нас, – говорит она, но дальнейших поздравлений Гелата не слушает. Молча отпивает из своего бокала, бросает беглый взгляд в сторону шеста и сцены, салфеткой убирает мелкое пятнышко на столешнице. Ее раздражает грязь. На мальчишке, называющем себя Педро – на самом деле Петя Брусницын, студент политеха, больная мать и подрабатывать нужно – остается только белье и галстук. Фулона скучает в обратном углу стола. Сэнра уже крутится возле мальчика, сжимая деньги в руках. Сигаретный дым опускается на посетителей, как кольца нанизываются на тонкие пальцы смуглой цыганской девушки. Гелате душно, во рту вкус анальгина, мутит от вида одних только набитых доверху пепельниц. Гелата не любит жаловаться. Она поднимается незаметно, молча выскальзывает, теряется в кишащем звуками полумраке, толкает пластиковую дверь. Холодный ночной воздух бьет ей прямо в лицо, неоновый свет от вывески заставляет щуриться. Гелата отходит в сторону, опускается на бетонное возвышение, вытаскивает из кармана зажигалку с орлом, из портсигара с Монро достает ментоловую сигарету. Воздух становится чище, дыхание глубже. Кто-то бесшумно останавливается возле нее. Сильный, но безопасный. Опасность она бы почувствовала. Выщербленная луна освещает лицо на миг, и Гелата узнает Фулону. У нее вьются волосы, белое короткое платье напоминает римскую тогу, золотистые сандалии – как у Астерикса из мультика – делают ее совсем уж нездешней. Какой-то мудрой и… – Тебе плохо? – Фулона садится рядом. – Ты сегодня на себя не похожа. Гелата не любит опеку, но Фулона и не опекает. Просто интересуется мимоходом. И с Фулоной тепло. Не в прямом смысле, а так, метафорически. Фулона вытаскивает свои сигареты, и Гелате чудится запах вишен. – Да нет, – она оборачивается лицом к Фулоне, – все нормально. Мне всего лишь неинтересно смотреть на мужчин. И облизывает пересохшие губы. Фулона медленно выпускает дым, выдыхает с полуулыбкой: – Мне, в общем-то, тоже. Приходит черед Гелаты глубоко затягиваться. Где-то в здании Сэнра ловит сброшенный Педро галстук. *** То, что у Фулоны в квартире тесно, чувствуется еще на пороге. Гелате приходится перепрыгивать через разномастные туфли на каблуках, танкетках, вовсе без них, и радоваться собственным полосатым кедам, в которых это делать намного удобнее. Гелата принесла с собой колбасу и колу, и ей нужно найти Фулону. В кухне ее нет, и в гостиной тоже. Гелата заходит в спальню, останавливается на пороге, потому что без разрешения не очень хочется. У Фулоны на книжных полках Паланик, что-то из классики, но большая часть современного. Шкатулки в стиле позапрошлого века – Гелате кажется, что настоящие – выстроены причудливым, витиеватым узором. Обои светлые. Вместо лампочек светильники в виде морских звезд сияют на потолке. Дверь на балкон приоткрыта, и Гелата окликает: – Фулона? Та появляется в проеме с мокрой головой и банкой соленых огурцов в руке. – Семейный ужин, – шутливо закатывает глаза, потом добавляет, – поможешь? Мне волосы высушить надо. – Конечно, – Гелата уходит на кухню. Вливаться в гам шумной гостиной как-то не очень хочется. Фулона любит платья. На памяти Гелаты та всего несколько раз надевала джинсы. Вот только принт из сиреневых бабочек совсем не вяжется с образом самой мудрой валькирии. Гелата крошит в салат огурцы, нечаянно проводит ножом по пальцу. Она почти не чувствует боли, только сует палец в рот, слизывает несколько алых капель. Голоса становятся громче. Чей-то оруженосец выходит в ванную, его спина виднеется из открытой двери. – Эй, – зовет его Фулона, попутно обращаясь к Гелате, – никогда не могла запомнить, кто из них кто, – и снова переключается на парня. – Что там творится? Тот подходит ближе, опирается на косяк: – Сэнра подъебывает Ламину, та в отместку уводит ее охранника. Он громко гогочет и переводит взгляд с Фулоны на Гелату. – Брысь отсюда, – раздраженно говорит та. Выходит на минуту, чтобы послать Ламину за майонезом, а Сэнру – привести обувь в коридоре в порядок. Возвращается и сходу заявляет Гелате: – Иногда я чувствую себя воспитательницей в детсаде. Гелата сидит на деревянном, советском еще подоконнике, болтает ногами и касается подушечками пальцев стекла. Оборачивается к Фулоне, усмехается: – Иногда мне кажется, что это приют безумных, а я всего-навсего на экскурсии. Фулона смеется, обнажив зубы. Перебирает кольца, стучит браслетом. Цепочка качается в такт движениям, а синеватая жилка на ее шее бьется размеренно и спокойно. *** Футболка Гелаты задирается, когда та наклоняется, чтобы вытащить пирог из духовки. Гелате не нравятся дни рождения и большие компании. Ничего из этого избежать ей не удается. Она чистит картошку ножом для сыра – остальные затупились или оруженосец утащил их по каким-то своим делам. В обычный поход за хлебом Гелата одевается наряднее, чем сейчас. Волосы собраны, челка пришпилена невидимкой, летние шорты в пальмы с кокосами, пони с радугой на животе. Первые полтора часа поздравляют ее, и Гелате совсем неуютно. Потом говорят о нынешнем положении светлых стражей. Потом и вовсе переключаются на мирские сплетни. Обыденно и привычно, как и всегда. Гелата тоскливо посматривает на дартс, криво прибитый к стене гвоздями. Жаль, что не побросать сейчас в него дротики, это всегда помогает отвлечься. В квартире холодно, несмотря на лето. В ее плед кутается Филомена. Гелата любит их всех, честно. Но в такие моменты больше всего хочется остаться одной. Ходить по квартире и дышать пустотой. Если еще и Макса послать на другой конец города в магазин, выходит вообще идеально. И по вечерам она любит читать. При таком количестве людей в доме книгу не полистаешь даже в соседней комнате. Но она все равно выходит на лоджию, распахивает окно, всматривается в купола виднеющейся на горизонте церкви. Гелата долго стоит так, считает яблоки на дереве под окном и думает. Ей хорошо одной и все такое, но иногда тоскливо. И пусто. Гелате по душе быть валькирией, ради этого она готова терпеть одиночество. Но порой припечатывает им так, что хоть волком вой. Она бы и выла, если бы была одиночкой. Ну, а случайных связей не хочется заводить. Гелата крутит и так уже расшатанный болт – привычка, от которой не так-то легко отделаться. Фулона входит, тихо стуча и весьма условно спрашивая разрешения. – Надоели гости? – понимающе спрашивает, выглядывает из распахнутого окна. – Тут лучше, да. – Не совсем надоели, – объясняет Гелата, – просто один из тех дней, когда не можешь отделаться от мыслей о человеческой жизни. Гелата не обсуждает свои проблемы. Фулона умеет слушать. Хочется сильно, и вывод напрашивается сам собой. – Воспоминания о ней гложут и упражняются в фигурной резьбе изнутри? – Фулона спрашивает с таким пониманием, что Гелате страшно представить, сколько же она прожила. – Примерно, – кивает. Фулона разворачивается спиной к тишине и воздуху, произносит четко: – Невозможно любить и привязываться к тому, с кем, буквально, большую часть времени проводишь вместе. Гелата повторяет ее слова про себя трижды. Понимает, к чему клонит Фулона, но не совсем – чего она хочет добиться. Вернее, уж это-то кажется ей излишне понятным, пугающе даже. В траве цикады, от Фулоны приятно пахнет. Гелата улыбается тому, как часто у них с Фулоной бывают такие вот кухонные посиделки с сигаретами, тишиной, полупьяными разговорами. Только сегодня никто не курит. – А ты, у тебя, – они знакомы чертовски долго, но Гелата все равно запинается, – у тебя такие отношения были? Фулона смотрит на мягкое раскладное кресло, потом переводит взгляд на Гелату. В ее глазах Гелата читает то ли «случая подходящего не было», то ли «не надо тебе обо всем знать». Фулона медленно размыкает губы, наклоняется ближе, звенит золотыми браслетами. – Девочки, не возражаете, если я прилягу? – вваливается пьяная в хлам Таамаг. Гелата отводит взгляд. – Не возражаем, – за двоих отвечает Фулона. Все равно ведь ничего другого не остается. *** – Вот смотри, – говорит Фулона, – за несколько месяцев слежки за твоим оккультным салоном мы прикончили двадцать шесть комиссионеров и пять суккубов. Пора передавать дело стражам. Ты как считаешь? – Сейчас, – Гелата выходит, чтобы послать Макса за печеньем, ставит чайник, спрашивает. – У хозяина эйдос есть? – Гниловатый, почти сухой, но да, – отвечает Фулона. – Думаешь, сделка? – Гелата царапает колготы ногтями, оставляет на них затяжки. – Думаю, что это мелочи, с которыми не нам разбираться, – Фулона фыркает. Гелата тянется к навесному шкафчику, и Фулона снова зовет ее: – Гелл… – Надеюсь, прототипом этого сокращения послужила не булгаковская Гелла, – с незлым смешком интересуется Гелата, опускается и садится прямо на пол. – Нет, – Фулона думает о чем-то своем, но внезапно отвлекается, – слушай, а почему Гелата. Не любовница Зевса же? – Нет, – Гелата отмахивается со смехом. – К той Гелле и к Геллеспонту это никакого отношения не имеет. Я обожаю солнце и, как следствие, мифического бога Геллиоса. Оттуда и имя. Фулона хмыкает: – И никакой он не мифический, между прочим. Гелата, до того раскачивающаяся в стороны, замирает: – Да ну. Неужели ты знала Геллиоса? – Знала, – Фулона улыбается своим воспоминаниям. – Он был милым, рыжеволосым и невысоким. Шутил часто, – и вдруг прибавляет, – в мифах редко когда достоверно описывают богов, разве что о Гере почти ничего не приврали. Может, даже упустили детали о том, как она любила прикладываться к нектару и охмурять мелких божков. – Но это не мешало ей ревновать Зевса? – спрашивает Гелата. – И она действительно превратила Ио в корову? – Угу, – говорит Фулона, – но не все знают, что Ио была блядской сучкой, решившей, что сможет тягаться с Герой. Фулона матерится редко, и на миг Гелате кажется, что с Ио у нее были личные счеты. – А Прометей? – Гелата слушает, затаив дыхание. Фулона закатывает глаза: – Огонь дал, но раздул из этого невесть что. Продолжать? Тут у Фулоны звонит телефон, она прижимает трубку к уху и поднимается. – Нужно идти, – говорит Гелате, – у нас там трубы прорвало, Кириллу помощь нужна. Фулона уходит, Гелата ворчит ей вслед: – А моему оболтусу ничего не нужно. Пусть хоть всемирный потоп, задницу от кресла не оторвет. *** – Сколько ее нет? – на вид Фулона совсем спокойна. – Тридцать три часа, восемнадцать минут и… секунды говорить? – монотонно и педантично отвечает Ильга. Фулона смотрит на нее с раздражением. – Лучше съезди к ней домой и привези какую-то вещь. Личную. – Так я отправлю Макса, все равно без дела сидит вон, яблоки трескает, – Ильга выглядит недоуменной. – Не мешай человеку завтракать. Собирайся, – когда Фулона говорит таким тоном, все знают, что лучше не спорить. Гелата охотилась за стражем мрака и давно бы должна вернуться, но ее нет и не то, чтобы Фулона нервничала… Но, да, она именно нервничает. Копье и шлем нельзя потерять. Пока Ильги нет, она успевает выключить стиральную машинку, поправить картину – репродукция работы Ван Гога – чтобы ровно висела, застелить постель, переодеться в серый сарафан и сварить кофе. Когда к ритуалу готово все, остаются мелочи: выгнать из кухни слоняющегося Макса и любопытную Ильгу, зажечь свечи, зашторить окна. Было бы легче, если бы Гелата ответила на зов или телефонный звонок, сообщила, где сейчас находится. Было бы проще помочь. Как раз в момент поиска она перемещается из Ростова в Москву. И уже через полчаса Фулона с Ильгой и сонной Бэтлой находят ее в безлюдной стороне парка Горького. Гелата сидит на лавочке, привалившись к кованой спинке. Копья уже нет. Правое плечо в крови. Она устало открывает глаза, сообщает: – Он оказался сильнее, кажется, какой-то артефакт. – Ты… – холодно перебивает Ильга. – Да, убила его. – Ты ранена, – участливо говорит Бэтла. Гелата отмахивается: – Пустяки. Я валькирия воскрешающего копья или кто. Фулона смотрит прямо на нее и улыбается. *** Они тренируются на лугу в пустынной деревне. Метают копья в сваленные ветром деревья. Фулона умело перебрасывает свое из руки в руку, выгибается, приседает. Мгновение, и копье достигает цели. Гелата поправляет пластмассовые браслеты, которые так подходят к ее костюму, мысленно напевает одну из песен Металлики, бросает. Иногда промахивается, чаще попадает, бывает, толкает Макса, чтобы не отвлекался. Позже качает пресс. Гелата чувствует себя как-то неправильно. Она валькирия уже столько времени, сколько ни один человек не прожил, можно бы привыкнуть давно. Но это впервые. Она бросает копье и видит перед собой радостную Фулону в вечернем платье, в туфлях на высоком каблуке. Закрывает глаза, кудри Фулоны сменяются аккуратным хвостом, а капроновые колготки такими редкими в ее случае джинсами. Приступает к третьему этапу приседаний и вспоминает, как Фулона, смеясь, запрокидывает голову, оголяет шею, и тусклый свет лампочки играет на ее переплетенных сережках. Это неправильно, и все двусмысленные разговоры, которых было немало, снопами искр, бутылкой выпитого шампанского ударяют в голову. У Фулоны духи хорошие, пальцы белые, как молоко, и ей тоже не нравится смотреть на обнаженных мужчин. Спят они в палатках. Мальчики остаются на лугу, чтобы выпить пива и сыграть в карты. Гелата берет с собой черную пижаму с котятами, полотенце. Идет к реке, чтобы ополоснуться. Ей кажется, что вода поможет согнать наваждение, очистит и протрезвит. Но, напротив, стоит выбраться обратно на берег, становится еще невыносимее, еще жарче. И разговоры с Фулоной вспоминаются с поразительной четкостью. Гелата призывает копье, сжимает древко и поглаживает наконечник. Это не дает ничего, кроме навязчивых глупых мыслей о том, что было бы, если бы на месте древесины была Фулона. Гелата тяжело дышит, идет к палатке. Забирается в нее и видит внутри Фулону. У нее волосы влажные и растрепанные, длинная рубашка мокрая, губы обветренные. – Что с тобой? – начинает она прежде, чем Гелата успевает что-то сказать. – Ты не такая. – Устала, наверное, – Гелата якобы безразлично пожимает плечами, хоть сдерживаться стоит огромных усилий. – Нет, – Фулона приподнимается, – это что-то другое. Ты можешь мне рассказать. Она сжимает пальцы на руке Гелаты, чуть ниже локтя, и тянет ее к себе, заставляя сесть. В полумраке у Фулоны блестят глаза, отсвечивают желтоватым, сужаются по-кошачьи. Маленький дельфин на ноге касается ступни Гелаты, когда та садится. – Ну, – Фулона кладет руку ей на колено, – необязательно справляться со всем самой. И лучше бы она этого не произносила. Фулона близко. Гелата думала о ней слишком долго. – Слушай, – говорит она… И это все, что она говорит в тот вечер. Фулона словно ждет, когда Гелата повернется к ней, приоткроет губы. Она целует ее первой, стягивает тонкую майку, трется о ее соски своими. Гелата не может удержать стон, путается в ее волосах, руками стягивает трусики, неожиданно кружевные. Дышит в шею, прикусывает грудь. Фулона горячая и отзывчивая. Гелата упускает момент, когда оказалась снизу, притягивая Фулону к себе, ведя пальцем вниз по ее позвоночнику. Гелата горит. Украшения Фулоны, остатки влаги с ее волос как кубики льда, вызывают быструю дрожь, а глубокие стоны заставляют выгибаться, прижимаясь к плоскому животу Фулоны, ее крепкой, упругой груди. Языком касаться ложбинки между ключицами, задерживать на лопатках пальцы, проводить по бедрам, по мягкой коже с внутренней их стороны, прикусывать губы и целовать так глубоко, что перед глазами зажигаются яркие звезды, последний воздух выходит из легких, пульс сходит с ума от скорости. Фулона прижимает запястья Гелаты к полу. Гелата раздвигает ноги, обхватывает ими бедра Фулоны, прижимается прямо к паху. Фулона стонет протяжно, долго. Сжимает ее запястья до легкого жжения, мимолетной боли. Отнимает руку, Гелата ее перехватывает, кладет себе на живот, медленно опускает вниз. Утыкается в шею Фулоне, выводит на ней линии языком. Фулона двигает пальцами быстро и интенсивно. Гелата целует ее снова и снова, держит на лопатке вторую руку, подстраивается под ритм Фулоны. Замирает секундой позже, чем перестает двигаться и сама Фулона. Стонет, почти что кричит ей в губы. Фулона, кажется, и не дышит даже. *** Они собирают вещи для того, чтобы ехать домой. Пыль можно видеть и наблюдать, как она на солнце переливается. Гелата курит, сидя в траве. Очень медленно, чтобы можно было сосредоточиться лишь на вдыхаемом дыме и ни на чем больше. Фулона подходит и кладет руку на ее плечо. Раненое. Оно саднит, приятно и ноюще. – Поднимайся, – говорит, – уезжаем. И бегло, пока не заметили остальные, с едва заметным давлением прижимается пальцами к ребрам. Те отзываются приглушенной болью. *** На валькирий не действуют изменения во времени. Содранная чешуйка, иное, утерянное десятилетие. Они, невидимые, стоят возле сторожки Древнира. Все. Хаара завязывает шнурки. Бэтла мотает головой, чтобы согнать сон. Хола придирчиво оглядывает собственный маникюр. Копья наготове, и кажется, что воздух пропитан напряжением. Он истекает им, как подстреленная птица кровью. Гелата стоит в стороне, спиной ощущает присутствие Фулоны. – Почему мы здесь? – шепотом спрашивает она. – Ты и сама знаешь, – так же тихо отвечает Фулона. – Ну да, – Гелата подозрительно щурится. – Волшебница века, Чума-дель-Торт. Идиотское имя, кстати. Она всего лишь полуночная ведьма, чего мы ждем? – Она сильна, как двенадцать ведьм, не забывай об этом. Фулона терпелива, настойчива и Гелате довольно трудно концентрироваться на происходящем. – Тогда почему мы не убьем ее прямо сейчас? Эта Гроттер, она ведь еще ребенок. Фулона прерывает Гелату с ее сбивчивой речью: – Их Книга Судеб, помнишь о ней? Вот если Гроттер не сможет, придется нам. Гелате слишком хочется справедливости. Она валькирия уже очень долго, но все еще не приняла то, что человека не всегда можно спасти. Иногда приходится жертвовать. Фулона не говорит ей, что Чуме суждено воскреснуть еще не раз. Гелата не верит в судьбу и то, что предначертанного не изменить. Если что-то можно исправить, она должна это сделать. Она думает, что должна. – Все будет хорошо, – Фулона невесомо касается ее волос. Гелата уже не слышит. Ей начинает казаться, что все заходит дальше, чем, в принципе, надо. *** Гелата просыпается и, первым делом, отправляется делать зарядку. Отжимается от пола, приседает, таскает фиолетовые гантели. Идет в душ и готовит завтрак. Гелате нравится быть валькирией. Что творится с ней, Гелата понять не может, ни когда ест лупоглазую яичницу с баклажанами, ни когда покупает футболку с веселым сэндвичем, ни когда заходит в городскую библиотеку. Они с Фулоной часто встречаются, трахаются и обедают вместе. Фулона старше. И это наверняка не первые ее отношения. Гелата чувствует, что слишком сильно заполнила свою жизнь Фулоной. Та глядит на нее из искромсанных печатными строчками книг, пачек с вишневыми сигаретами, распахнутого ночью окна. Гелата хочет оставаться валькирией как можно дольше. – Мне нужно отдохнуть, – говорит она как-то Фулоне, с места в карьер бросается. И исчезает на полторы недели. Фулона сидит, разглядывает почти готовую вышивку – вставшую на дыбы лошадь. Выбрасывает конфетные фантики, листает внезапно купленный модный журнал, перебирает в шкафу одежду. Фулона не ставит другой мелодии на звонок Гелаты, и поэтому радуется, когда снимает трубку, не посмотрев на экран. – Привет, я в Чехии, – говорит Гелата. – Стою на мостовой, пью вино из бокала с толстыми стенками. Мне хорошо, или хочется в это верить. В голосе Гелаты сквозит веселье, безумное слегка, алкогольное. Пьяное. Фулона знает, что чувствует Гелата сейчас. Помнит, как после долгого перерыва жизнь наполняется обыденными, потребительскими отношениями. Она проходит это не в первый раз, но каждый из них, как первый. Гелата не замолкает. – Если когда-то я устану от России, то перееду в Прагу. Здесь охуенно, честно. Тебе понравится, – и зачем-то брякает, – приезжай. Я скучаю, здесь красивые птицы и молодые женщины. – Когда вернешься? – спрашивает Фулона. – Скоро, – вздыхает Гелата в трубку. – Глупо, но мне хотелось бы конца света, прямо здесь и в этот момент. Почему сейчас не две тысячи двенадцатый? Фулона фыркает: – Майя были обычным племенем, которое разленилось после кончины альфы. Конца света не будет, расслабься, детка. Они говорят еще долго. О всякой ерунде: чувствах и сказках Андерсена. С рассветом Фулона уходит спать. С закатом Гелата решает вернуться домой. Ей легче, и она знает, что нужно делать. Не выделять Фулону из череды событий, не делать ее главнее всего остального, не воспринимать как что-то особенное, невозможное. Фулона видела мир из разряда «до нашей эры», но по-прежнему светится от удовольствия, когда чувствует, что кому-то дорога. Для себя у нее давно уже существует уровень, за который нельзя заходить. Фулона беспокоится за Гелату. Гелата старше других валькирий, не считая самой Фулоны, но не обжигалась еще вот так. Гелата умная и должна понять. Секс, дружба и ничего больше. *** У Фулоны дома ремонт и встречаться приходится у Ильги в офисе. – Что? – Гелата негодующе откидывает челку назад. – То есть, ты не шутишь, и принимаешь предложение мага. – Что-то вроде того, – Фулона покачивает ногой. – Мы со златокрылыми не работаем, а с магами тем более, – у Гелаты пальцы сжимаются и краснеют щеки. Гелата злится. Фулона остается спокойной. – Сколько тебя знаю, одного не могу понять, – неспешно тянет она, – почему ты так не любишь магов? Тебе не кажется, что это попахивает расизмом? – Они нацепили на себя перстни и думают, что подчинили весь мир, – Гелата вертит стоящий на столе глобус Ильги. – Мрак хотя бы понимает, что является побочным эффектом света, и не стремится его уничтожить. Они же поделились на два отряда и всерьез считают, что победив вражеский, воцарятся сами. Ни один из них так и не понял, что уничтожив светлых, убьет и темных. Ну, и наоборот. – Да, Гелл, я помню, ты дураков не любишь, – Фулона нарочно ставит жирную кляксу на чистой бумаге. – Но, тем не менее, Сарданапал – не самый обычный маг, он ученик Древнира. – И что? – Гелата ставит вопрос ребром. – Древнир был стражем, – поясняет Фулона. – Древнира нет, – обрывает ее Гелата, – и мы же не будем идти на поводу у магов? – Но ведь послушать можем. Фулона уже все решила. Гелата знает, что бьется о лед полумертвой рыбой. Упрямство – часть сущности, а не черта характера. Фулона направляется к двери, четко отмеряет шаги. – Ты со мной? – спрашивает. Любопытство тоже относится не к чертам. *** – Меди, сколько лет мы не виделись? – восклицает Фулона. Женщина улыбается, поправляет: – Сколько сотен лет, ты хотела сказать? Гелате кажется, что ее медные волосы чуть шевелятся. Она сдержанно здоровается с академиком, истинным взглядом косится на его книги. Садится от них подальше. В коротком джинсовом комбинезоне и обручем с цветочком в волосах не очень удобно в этом огромном кабинете. Правда, сфинксы на двери немного так успокаивают. *** – Напомни, почему мы невидимые и прикидываемся ветошью, пока чудовище с львиным телом и головой человека собирается сожрать паренька с девчонкой, – язвительно шипит Гелата. Они стоят чуть в стороне от остальных валькирий. – Да, Гелла, потому что нас попросил Сарданапал, – устало отвечает Фулона. – С каких пор прямой приказ называется «попросил»? – из ехидства Гелаты можно лепить фигурки. – Мы вмешаемся, если все пойдет не по плану. – Но мы можем сделать это сейчас, – Гелата материализует копье. – Они заключили сделку. Будут последствия. Сфинкс – древнее существо из старого мира, с ним нельзя играть. И он тоже хочет завоевать мир, – монотонно поясняет Фулона, будто бы за сегодня делала это уже добрый десяток раз. Может, и вправду делала. – Надо же, всегда считала их милыми кошечками, – Гелата сжимает копье покрепче, но ничего не делает. Потому что Фулона права. А если это не так, значит, они просто чего-то не знают, а Фулона все равно права. Гелата истинным зрением наблюдает, как магия капля за каплей покидает тело мальчишки. Ей страшно подумать, что было бы, если бы суть валькирии от нее ушла. Вечером Гелата пьет настойку пустырника, отбирает у Макса пульт и снова целуется с Фулоной. *** Для них война никогда не заканчивается. Гелата может вспомнить только бешеную погоню, сумасшедший свист собственного копья, размытое пятно, в которое смазались ее напарницы, все до единой. После нескольких чашек кофе и передышки в несколько часов соображается гораздо лучше. Фулону ранили. В бедро. Повязка пропитана тяжелой, алеющей кровью. Фулона в домашней одежде кутается в желтое покрывало, пьет шоколад маленькими глотками, просит оруженосца принести конфеты и нормально прицепить картину, чтобы та не съезжала. Гелата думает, что теперь трахаться будет чуть неудобнее, чем обычно. Она беспокоится о Фулоне точно так же, как переживала бы о Таамаг, например. После той пьяной ночи в Праге Гелата трезвее, чем когда либо. Она может выпить вина и опьянеть, но это не касается отношений с Фулоной. Чего угодно, но только не их. Она сидит на краешке дивана, ждет, когда все разойдутся. Прощаются долго и шумно, но комната наконец пустеет. Макс с Кириллом сидят на кухне. – Я посмотрю, – говорит Гелата и тянет за угол желтого одеяла. Переводит взгляд на свои руки, обычное зрение заменяет истинным. Касается аккуратно. – Подожди, – Фулона осторожно отодвигается, ни на секунду от боли не сморщившись. – Исцеление и воскрешение – разные вещи… – С одной основой, – перебивает Гелата, – я справлюсь. – Но, – карие глаза Фулоны становятся темнее и ярче, – личная выгода и последствия, нельзя, и это, к тому же, не смертельная рана. – Это не личная выгода, – качает головой Гелата. – Война света и мрака вечна, бои идут едва ли не каждый день. Мир только выиграет, если ты лишний раз за него повоюешь. А теперь молчи и не шевелись. Гелата впервые говорит с Фулоной с таким, хоть и заботливым, пренебрежением. Она закрывает глаза, ощущает бегущее по ладоням тепло, нитку за ниткой вытаскивает из Фулоны боль. – Все, – говорит спустя три минуты, – к утру будет совсем хорошо. Я сделаю еще шоколаду, а ты лежи. Таким тоном, как у Гелаты, не врут даже валькирии. Гелата выходит из комнаты. Фулона замечает крестик-напоминание красным маркером на ее левой руке. Вкусно пахнет. Фулона лично знакома со всеми богами из мифов. Она пережила больше, чем написали бы в любой книжке. Фулона плотнее закутывается в одеяло и не знает, радоваться ей за Гелату или удивляться тому, что и этот, обычный, казалось бы, раз цепляет больней, чем первый. Гелата снова режет на кухне палец и думает, что действительно говорила правду. У последствия не может быть настолько мнимый размах.