Простуда

      Гилберт ненавидел простывать. Ненавидел, когда сильное тело превращалось в тряпочку, мысли путались, а сам Великий становился похож лицом на ненавистных азиатов. Поэтому, как только проявлялись первые признаки болезни, Байльшмидт запирался в комнате, лишь изредка принимая помощь от Людвига в виде горячего чая и лекарств. Но в этот раз ему посчастливилось простыть в гостях у Ивана. Все-таки российская зима сильно отличается от зимы в Берлине, и немец, слишком любящий щеголять беловолосой макушкой без шапки, в первый же день подхватил какую-то заразу. Проблема была в том, что Гилберт находился в доме Брагинского не просто так, а по очень важному делу. У России наконец появился недельный отпуск, и рядом не маячило никаких азиатов и других назойливых личностей, поэтому Великий решил скрасить одиночество Ивана, и заодно привлечь внимание к себе. Но чертова простуда в первый же день явно портила все планы Гилберта по завоеванию сердца Империи Зла.       Прищурившись, Байльшмидт оглядел свое отражение в зеркале ванной и еще раз умылся ледяной водой, видимо надеясь, что болезненный румянец сойдет с лица. Насморка не было, но горло жутко саднило, из-за чего и без того хриплый голос казался вовсе сипящим. Злости немца не было предела, и он поклялся приезжать в Россию в самой теплой шапке, которую только найдет, лишь бы этого больше не повторилось. За окном было ранее утро, а значит, Брагинский еще видит десятый сон. Просыпался русский обычно только к обеду, и будить его раньше было занятием слишком рисковым, даже для Великого, поэтому он решил по-быстрому приготовить завтрак и подняться в глазах России. Кое-как приведя себя в порядок, Гилберт спустился вниз на кухню и натолкнулся на невозмутимого русского, попивающего кофе и читающего что-то с небольшого планшета.       - Какого… - Заходясь в приступе кашля, прохрипел прусс, недовольно сверкая красными глазищами. Россия второй раз уже ломает его планы, причем как страна, так и ее олицетворение.       - И тебе доброе утро, Гилберт. – Иван отложил планшет в сторону и проследил взглядом за Байльшмидтом, севшим напротив.       - Ты чего так рано встал? – Стараясь придать голосу невозмутимости, спросил Пруссия, старательно рассматривая крошки на столе.       - Да в последнее время что-то совсем не спится, бессонница. А ты, часом, не простыл?       - Конечно нет, ксе. У Великого прекрасный иммунитет! – Гилберт гордо вскинул голову, напрочь игнорируя сипящий голос и слезившиеся глаза.       - Ну-ну. – С недовольным видом поставив чашку на стол, Брагинский перегнулся через стол и коснулся губами лба Байльшмидта, напрочь не замечая, как тот краснеет и замирает, вцепившись в стол. – А температура у тебя, потому что Великий – горячий немец, да?       - Да иди ты, Брагинский! – Насупился прусс, втянув голову в плечи. – Это все твоя мерзкая погода.       Русский только тяжело вздохнул и поднялся, грациозно потягиваясь.       - Пойдем со мной.       - Никуда я с вами не пойду, дяденька, вдруг вы маньяк. – Так же недовольно пробурчал Гилберт, но все же покорно поднялся следом, плетясь за хозяином дома. Иван привел его в большую, но, на удивление, очень теплую комнату с большой кроватью, столом и шкафом. «Его комната!» - пронеслось в голове у Байльшмидта, прежде чем Брагинский настойчиво кивнул в сторону кровати.       - Насилуют, ксе. – Тихо фыркнул прусс, растянувшись на постели. – Мне раздеваться или как?       - Рубашку сними и под одеяло. Будем тебя лечить.       - У тебя лекарства-то хоть есть? – Сложив рубашку на стуле и шмыгнув под одеяло, хмыкнул Гилберт, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Русский неопределенно пожал плечами и присел на край кровати, протягивая немцу градусник.       - Жаропонижающее, я думаю, найду. Ты надолго ко мне?       - Вот так всегда. – Байльшмидт недовольно шмыгнул носом, отвернувшись. – Только приедешь навестить чертову Империю Зла, как Великого уже посылают назад.       - Я как раз хотел сказать, что не отпущу тебя, пока ты не выздоровеешь. – С легкой улыбкой покачал головой Иван, наблюдая за покрасневшим пруссом. – Вот чего ты без шапки-то ходишь?       - Хочу, чтобы все видели шевелюру Великого, ксе. – Все так же не поворачиваясь, проворчал Гилберт.       - Кстати, Гил. Чего-то ты в последнее время зачастил ко мне. Какие-то проблемы с Людвигом?       Пруссия машинально повернулся, огромными глазами уставившись на русского, но тут же опустил взгляд на свои руки.       - Запад в порядке. Просто я привык к этому дому за существование ГДР.       Брагинский тихо рассмеялся и резко лег поперек кровати, укладывая свою голову на коленях Байльшмидта.       - Ты чего творишь?! – Прусс подобрался, замерев, но не пытаясь скинуть с себя русского. Болезненный румянец слишком ярко обострился, и щеки почти сравнялись по цвету с глазами смутьяна. Иван повернул голову в сторону Гилберта, все так же улыбаясь, и пожал плечами.       - Хочешь сказать, что твои появления никак не связаны с любовным письмом, которое ты отправил две недели назад?       Ладонь Байльшмидта с громким стуком врезалась в лоб. Так вот куда делся один из сотни черновиков – писем, которые немец строчил, чтобы выместить ненужные эмоции на бумаге, но никогда не отправляя. Но в этот раз чувства совпали с Октоберфестом, и письмо все-таки было отправлено, только сам автор проспался и благополучно забыл об этом. Смотреть на Россию совершенно не хотелось. Единственное, что в этот момент желал Пруссия – спрятаться под одеяло и не вылезать, пока эта неловкая ситуация не рассосется сама собой. Но на одеяле лежал Иван, да и ситуация сама никак не хотела разрешаться. Брагинский, видя умирающего от смущения Гилберта, тихо вздохнул и мягко убрал его руку от лица, нависая сверху.       - Гил. Посмотри на меня.       - Не хочу я на тебя смотреть! – Тихо фыркнул прусс, старательно отводя глаза. – Я и так смотрел слишком много. Досмотрелся до того, что влюбился в тебя без памяти. Только тебе одинаково, что Великий, что Запад, что Китай. Ты одинаково ко всем относишься. «Станем едины, да~?» - Голос предательски дрогнул, и Байльшмидт закрыл глаза. – Что ты хочешь от меня? И зачем пустил, если все узнал? Почему не ответил на письмо, хотя бы отказом? Обязательно было ставить меня в такое унизительное положение?       Иван внимательно слушал, все так же сжимая бледную ладонь с красивыми длинными пальцами в своей, изредка склоняя голову набок.       - Ты не прав, Гилберт.       Гилберт вскинул голову, вскидывая полные гнева глаза на Брагинского, и хотел было уже сказать что-то очень едкое, но русский бесцеремонно заткнул его поцелуем, вжимая в постель. Сопротивляясь для вида секунд десять, прусс ответил на поцелуй, углубляя его и обнимая русского за шею.       - Какой же ты придурок, Россия. – Прошептал в самые губы Пруссия, все так же обнимая Ивана за шею. – Ты же заразишься.       - И я люблю тебя, Гилберт. – Брагинский рассмеялся, рассматривая покрасневшего прусса в миллиметрах от себя. – И я ответил на письмо. Просто Почта России доставит его ближе к 8 Марта, что поделать.       Немец недоверчиво вгляделся в фиалковые глаза напротив и расслабленно выдохнул, уткнувшись в грудь России.       - Погрей меня. Мне холодно.       Иван тихо хмыкнул и лег рядом, забираясь под одеяло и прижимая уже клевавшего носом Байльшмидта к себе. Стоит ли говорить, что Великий растянул свою болезнь на две недели, а в конце и вовсе заявил, что съезжать не собирается, потому что слишком холодно лететь в Берлин. Брагинский на это только снисходительно качал головой, собирая клубки с пряжей, чтобы связать строптивому пруссу шапку, потому что покупную тот отказывался носить.