Отречённая

      Гермиона Грейнджер ждет своего нареченного. Каждое утро она рассматривает себя в зеркало в надежде узнать, наконец, имя. Но кожа чистая, как и вчера, и год назад… Фред Уизли надеется, что в ближайшие пару лет имя нареченной точно не появится на его теле. Потому, что у Анджелины уже есть имя. И это не он. Он облегченно вздыхает, когда рассматривает каждый сантиметр кожи, касается пальцами каждой родинки и улыбается — это все та же родинка, ничего более. Не намёка на соулмейта в ближайшие годы. Он ещё надеется, что имя того парня растворится с лопатки Анджелины, а у него самого появится витиеватая A: так бывает, когда суженый погибает раньше времени; тогда пара строится из «свободного», не обремененного близкого. А уж он точно будет рядом…       Когда Джордж громко ахает, Фред не сразу понимает — к чему это? Недомогание он чувствует уже несколько дней, но никто не говорил, что будет так. H проявляется медленно, убивая его, причиняя боли больше, чем он мог представить. И сразу хочется ударить глупую старосту, размазать по стенке. И рыжий уверен, что это она… Гермиона на переменах ищет его глазами. Она прячется за колоннами, подглядывая за старшим братом Рона: веснушки его кажутся теперь ярче, а волосы… Хотела бы она коснуться его волос. А заговорить с ним… Куда делась та смелая Гермиона? Она пропала… Конечно, Джинни в курсе — Грейнджер не может умолчать. Да и как тут скроешь немного кривую F, выглядывающую из-под свитера, как не оттягивай рукава. А Фред будто не замечает, хотя, конечно, видел свою метку. И с Анджелиной расставаться не планирует.       На Рождество, несомненно, Гермиона приглашена в Нору: Молли догадывается, но решает дать время молодым — в любом случае, надо закончить школу, а там уже воплощать сценарий счастливой жизни в реальность. Она помнит, как впервые почувствовала метку Артура, как он первый подсел к ней за обедом, смущенно сдвигая мантию вверх… Счастливее она ещё не бывала. А Фред пошёл характером в отца: конечно, у него есть план, как рассказать всем о своей нареченной. Возможно, с фейерверками и цветами. Гермиона впервые остается с Фредом наедине на кухне. Он громко стучит половником, наливая морс в высокий стакан, когда она оседает на стул и — любуется. Ей повезло… Чем дольше девушка смотрит на эти широкие плечи, тем быстрее хочется быть обнаруженной. Он, верно, стесняется. Но она не против. Она и Джинни говорила, что чувствует себя самой счастливой. Метка пульсирует на запястье, и нет надобности её скрывать — все и так в курсе. Фред делает глоток ежевичного морса, когда начинает понимать, ощущать — она тут. Сидит прямо за его спиной, смотрит влюбленными глазами. А он — видеть её не хочет. Всю жизнь испортила. — Чего пришла? — он даже не поворачивается. Девчонки испугался? И Гермиона опешила — быть того не может. Но ведь Джинни говорила, что её метка. Её, а не чья другая. И только сейчас замечает бинты, опутывающие мужское запястье. Неприятно саднит в груди, а осознание накрывает с головой — Фред не чувствует того же тепла, что и она. — Знак… — она не знает, что ещё сказать, когда парень зло смотрит в упор, надвигаясь. — Мама всегда говорила, что… — Мне неинтересно! — он рявкает, заставляя ее согнуться чуть ли не пополам. — И не мечтай, Грейнджер. Я для себя давно всё решил. — И что же ты решил? — она пытается поднять подбородок, но взгляд давит, даже дышать больно. — Не мечтай, — снова повторяет он, отодвигаясь. Пальцы стягивают бинт, закрепляя узел. — Есть один способ…       Конечно, Гермиона слышала об этом, но всё ещё надеется — не рискнёт. Знак свести можно, но тогда ты навсегда останешься немеченным. Это, конечно, не помешает сойтись с таким же «свободным», нередко пары жили вместе долго, и даже счастливо. Но Фред не посмеет… В конце концов, она ему не чужой человек — раньше они неплохо ладили. Когда метка исчезает насильно, когда твой соулмейт отказывается от тебя — это грозит разрушением. Гермиона даже представить не может — каково это? Лишиться родственной души? Знать, что она предала.       Джорджу легко говорить — он был отмечен со своей девушкой. — Ты же знаешь, что это причинит вред Грейнджер? — заглядывает в глаза старшего близнеца. — Она может даже умереть… — Уверен, всё будет в порядке! — Фред отмахивается. С Анджелиной они уже неделю не виделись, да к ней и не тянет. — Грейнджер умная — найдет способ спасти себя. Ничего с ней не случится. Ты знаешь, сколько она зелий изучила? Нам с тобой вдвоем столько не запомнить! Зубрилка… Внутри него что-то приятно щекочет легкие, когда он представляет, как Грейнджер стоит над котелком, отсчитывает положенные капли настойки. Мысли путаются, но парень трясет головой — он решил. Галлеоны уже лежат в кармане, а сверху ещё несколько золотых монет — вдруг обманули и услуги подорожали? И он уверен, что поступает правильно. Не привык отступать. Метка зудит, будто предчувствуя беду, когда он снимает бинты, любуясь ей в последний раз. Что скрывать — он ее часто рассматривал. Но больше никому, кроме Джорджа не показывал. Да и то — брат сам увидел. И растрепал Джиневре… А та — матери. Он и думать не хочет о том, что скажет на семейном совете, а он несомненно будет. Пока всё идёт по плану. Фред касается острого уголка аккуратной буковки, а Гермиона уверена — точно не посмеет. Как ещё объяснить то, как ей сейчас спокойно? Смирился… Метка действует на своего носителя, плавит сердце, заставляя любить. Ведь с ней сейчас именно это и происходит.       Фред сжимает зубы — терпит. Он не закричит. И пусть будто сердце вырывают. Конечно, раньше его сердца не лишали, но он уверен — именно это он бы чувствовал. А ещё он чувствует свободу. Но нужна ли она ему? Влажная салфетка, пропитанная едкой редкостной дрянью скользит по белой коже, будто и не было этой каллиграфической Н тут никогда. Избавился… Сердце на месте — ноет. Он физически ощущает, что ему чего-то не хватает. Задумывается о маховиках времени — интересно, сможет ли достать, если вдруг… Вдруг понадобится? Анджелину видеть не хочется. Девчонок мало что ли? Он-то теперь свободен. Но внутри ноет. Нужно поторопиться. — Точно не появится? — Фред сам не знает, чего он хочет. — Бывали случаи — возвращались ваши метки, — парень — маггл, специализируется на татуировках, но в сказки верит. — Тогда вернёшься — отдам твоё золото. — Не вернусь, — и вновь хочется дерзить.       Почти бежит до Косого переулка. Совершеннолетие ему явно на руку — не нужно преодолевать мили на Хогвартс-экспрессе, чтобы очутиться в Сладком королевстве, а оттуда — в школе. Шум возле гостиной пугает: сосет под ложечкой, а внизу живота поселяется страх. Пальцы тянутся к запястью, чтобы коснуться метки — пусто. Одна из перемещающихся лестниц противно скрипит, не подпуская никого близко. Направление ее меняется, и будь он тем же шутником, что и час назад — посмеялся бы над тем, как быстро, оказывается, может бегать МакГонагалл, и как испуган бывает профессор зельеварения. Прямо на ступеньках лежит бледная староста. И Фред понимает всё без слов, когда видит гладкое, нетронутое меткой запястье. Отреченная… Он отрёкся. Не нужна, говоришь? Сердце вот-вот выпрыгнет. Такая беззащитная, всеми покинутая. И он не может вспомнить причины, почему так возненавидел ее, узнав метку? Сделав круг, лестница тормозит прямо перед ним, позволяя ступить. Запястье противно холодит, когда Фред, наконец, берет Гермиону на руки. И, кажется, каждый понял в чем дело, а кто не понял — тому рассказали, пока он нёс её к больничному крылу.       Ночью Фред вертится в постели. Джордж отказывается верить, что его брат мог так поступить — он же добрый малый, он ведь предупрежден о последствиях. Впервые он что-то делает один, сам принял решение, не оповестив своего близнеца. Рыжий несколько раз за ночь подходит к окну, разглядывая запястье — пусто. Он водит палочкой по коже, пытается нарисовать знакомую, привычную до боли в груди Н, но ничего не получается. Фред пропускает тот момент, когда метка снова проявляется, принося с собой покой и расслабление, от чего он, наконец, засыпает.       Он узнает утром, и, как и обещал, не идёт возвращать потраченные на коррекцию галеоны. Первым делом Фред несётся в больничное крыло, где толпа уже окружила поднявшуюся на подушках Гермиону. Первое, что она просит сделать — туго перевязать вернувшийся знак бинтами. Они стягивают нежную кожу, но не приносят облегчения — все начинается заново, она чувствует. Но теперь длинные пальцы распутывают узлы, обводят F по контуру. Фред касается кожи губами, от чего Рон кривится, кажется, до конца не понимая, что происходит. Сердце Гермионы бьется мотыльком, попавшим в ночник — она, как и он, просто стремилась к свету. Заслужила ли она того, что вчера почувствовала? Видимо, да. Заслужил ли Фред прощения? Она, действительно, не знает. Пока.       Его кожа светится там, где проступает ее метка, где вновь красуется первая буква ее имени, и это облегчает боль.