Хуарачи

Однажды ночью Андрей с резким выдохом сел на кровати. Его спина в сумраке напоминала сгорбленный обломок камня. Да еще в холодной липкой испарине. Сам Виталик проснулся буквально за полминуты до этого. С замешательством обернулся к Андрею на сдавленное мычание и скрип зубов. Различил короткие, как удары хлыстом, судороги, прокатывающиеся по мышцам, и беснующиеся под веками глаза. И осторожно, чтобы случайно не схлопотать по лицу, тронул Андрея за плечо. Того и подкинуло. — Ты чего? — спросил Виталик настороженно. Коснулся плеча снова, но не получил никакой реакции. И все равно, вопреки здравому смыслу, прижался со спины, обвил, как сумел, всем собой. Андрей был мокрым, как мышь, и напряженным, словно ему под кожу вывалили мешок булыжников. — Андрюша, — позвал его Виталик спустя минут десять. Когда понял, что время идет, а тот по-прежнему в каком-то своем вакууме. — Пойдем, я тебя в душ отведу. Андрей на секунду отмер, механически погладил Виталикову руку поперек своей груди и не сдвинулся с места. И Виталик не стал дальше уговаривать. А просто вылез из кровати и потянул Андрея за собой. Андрей прикрыл глаза и лицо руками, когда сверху на голову хлынула горячая вода. Виталик все так же жался к его спине и без давления водил по оттаивающей коже, смывая пот. — Напугал? Андрей прочистил горло и перехватил его ладони, чтобы тут же поднести к губам. — Немного, — признался тот. — Себя явно больше. — Я кое-чего никому не рассказывал. А тебе хочу. Не знаю, зачем. Наверное, потому что могу. Подтверждая, что слушает, Виталик повозил носом ему между лопаток. Вот так, чувствуя Андрея вплотную, от вдохов под рукой до сердца под ухом, он мог вынести гораздо больше, чем ему раньше казалось. — Пойдем только обратно, а то я на ногах еле стою, — попросил Андрей. В тишине без шороха воды, при тусклом свете из окна Виталику вдруг резко сделалось не по себе. Зато Андрею так явно было проще говорить. Он уже замечал это прежде. — Меня как-то в детстве сильно избил дед. Отец матери. Я не помню, почему, маленький был. Сколько раз пытался, так и не вспомнил. Мы с дедом даже не ссорились никогда. Он был высокий, сухой, непоколебимый, слова лишнего не вытянешь. Я в нем души не чаял. Что у него тогда перемкнуло, кто же знает. Я об этом так никому и не рассказал. Соседям и скорой напридумывал, что в овраг за домом свалился. Была у нас такая местная достопримечательность. Примчавшимся в панике родителям — то же самое. Они тогда меня сразу в город забрали. А когда в следующий раз собрались везти на дачу, я на несколько дней сбежал из дома. И в следующий раз. Они мне даже не говорили, но я как-то понял. А потом дед неожиданно умер. Был всегда крепкий, как закаменевший дубовый корень. На здоровье не жаловался никогда. А тут трех месяцев не прошло, и пока. Мне мать еще потом сказала, что он приезжал зачем-то, хотел меня из школы встретить. Но я его не видел. Я вообще с того раза его больше не видел. Мне иногда снится, что он меня убивает. Или я его. Или я тебя, — продолжил Андрей с тяжелым вздохом. — Что я задушил тебя, сбил на машине. Что ты тогда погиб, а не руку сломал. Редко очень. Но зато так реалистично, что сдохнуть хочется прямо там, не просыпаясь. Андрей размял переносицу и, перекатившись на бок, подтащил к себе тихого Виталика. Тот с готовностью обхватил его рукой в ответ и втиснул колено между ног. — Меня в детстве частенько задирали дворовые гопники, — тускло сказал он, как будто вовсе не о себе, а ком-то другом. — Я не скрывал от родителей, но они ничего с этим и не делали. Папа считал, что я должен сам справляться со своими проблемами. А мамина позиция выражалась примерно как: «Не ной, а то еще всыплю». Зато когда уже родители этих гопников начали ходить к моим — ругаться за расквашенные носы и порванные рубашки, — мои только плечами пожали. Папа, наверное, даже гордится, что вырастил меня таким самостоятельным. А с ребятами мы потом заключили мировую. Я от нечего делать ковырялся в их драндулетах, они шугали от меня всяких борзых залетных. Комплекцией-то я никогда не отличался. — Даже удивительно, — тихо отозвался Андрей, зарываясь руками в пряди, — а волосы все равно длинные. — Это я уже когда свалил из дома, отрастил, — возразил Виталик. — Хотя больше из-за матери. Пацанам-то похеру было. И так же сквозь пальцы они смотрели на то, что один из них на постоянной основе зажимал меня по углам. Я был не против, — быстро пояснил он напрягшемуся Андрею и с извинением погладил по крылу лопатки, — мне так было даже проще. Спальный район, соответствующий контингент и моя нетрадиционная ориентация — хреновое сочетание для худосочного подростка. А так у меня были куча халявного железа для практики ремонта, какая-никакая защита и даже подобие стабильных отношений. Андрей возмущенно попыхтел, но возразить ему было нечего. — Ты никогда про себя не рассказываешь, — сказал он вместо этого. — Это взаимно, Андрюш. — Ты знаешь самое важное. Виталик помолчал, размышляя. — Знаешь, я как будто не могу выделить самое важное из того, что со мной было. Ярких моментов я почти не помню. И иногда мне кажется, что чтобы не впасть в депру от того, что поводов для радости, в принципе, было как-то не ахти, я просто осознанно сровнял все в своей голове в одну серую массу. У меня нет травмы от того, что Гвоздь лишил меня девственности в пятнадцать. Что родители как-то забыли меня в электричке. Что однажды меня придавило капотом в пустом гараже. Но при этом я не помню, как мы с родителями единственный раз в жизни ездили на море. А должен бы, я классе в шестом был. Родители вот помнят, у них даже фотографии есть. А я — хоть убей, ни единой крошечной детали... Воспользовавшись паузой, Андрей цапнул его за подбородок и, прежде чем прижаться к губам, с мягкостью подвел черту: — Хватит на сегодня. И тебе. И мне. Виталик покорно выдохнул в его поцелуй, а затем как с цепи сорвался. Будто они не жили с Андреем уже год, будто не чувствовали себя глубоко и бесповоротно семейными людьми. И Андрей, подхватив волну, ему ответил. Он всегда ему отвечал, со словами и без. — Так, может, на море тогда? — вспомнил он утром. Они пили «кофе в постель»: Виталик — еще не открыв глаза, Андрей рассеянно крутил в пальцах фантик от конфеты. Виталя приоткрыл один глаз и глянул на него с любопытством. — Ты хочешь на море? — Мы хотим на море, — поправил его Андрей. — А что еще мы хотим? — хмыкнул Виталик, закрыл глаз обратно и поглубже съехал в подушки. — Да ничего невозможного. Андрей зачем-то взял его за руку, но довольно быстро отпустил, а странное эхо прикосновения осталось. Виталик поднял ладонь к лицу и обнаружил на безымянном пальце полоску фольги. — Была б моя воля, так бы и оставил, — заметил он, забывая удивиться. — Ну, можно отдать умельцам, — Андрей прищурился на солнце в окне и сделал глоток из кружки, — сделают основу из серебра или золота, а сверху зальют смолой или эмалью. Так мы едем на море или нет? — обернулся он. — Конечно едем! — рассмеялся Виталик. — Какого черта ты спрашиваешь?