игристое вино, пепельно-красный, вязаные свитера.

— Знаешь что заметил, разъезжая по школам? — На белоснежном лице меркнет прежняя улыбка, оставляя место лишь презрению. — Люди, не усвоившие элементарных вещей и никогда, наверное, даже не слышавшие и не видевшие их считают себя лучше других. — О, Милорд, я был таким же. Альбинос медленно поворачивает голову медленно и неторопливо — быть может, он лишь создаёт иллюзию собственной заинтересованности. — Таким же? О, теперь понятно, почему ты занял звание лейтенанта. — Хрипловатый из-за сигаретного смога тенор генерала теперь был ещё более настораживающим. — А я был как все. В кадетской школе, в училище — нет, я не хотел выделяться и наоборот всегда старался жить обыденно и складно. Да только вот, опекуны решили перевести меня на форму экстерната и теперь я, в собственные 23 величаво сижу в достаточно солидном кресле в партии. Так как с вождём я был знаком лично, и застал его кампанию во время её развития, то теперь же я чуть ли не первая фигура после нашего главнокомандующего. Занимательно, да? — О, конечно. Ведь, как мне кажется, если бы не вы и наше генетическое родство, то я не сидел здесь, с вами, и не распивал игристые вина за ваш счёт. А как вы думаете, можно ли было на фронту в Р— Генерал кашляет, прерывая речь собственного вечернего собеседника и поглядывая на часы на костлявой и острой в контурах руки — имитирует спешку. Не слушает. — О, вы же знаете, я не люблю вопросы о военных действиях, которые происходят в данный момент. Больше я люблю разговоры и тёплые беседы о чём-нибудь другом. Скажем… оккультных науках. — Милорд… Их существование антинаучно. — Доводилось ли тебе встречаться с чем-то подобным? — Я отрицаю данное, Милорд, и не хочу об этом говорить. Не шибко приятные ассоциации с жертвоприношениями и с кровью. Медленная пауза всего в несколько мгновений. Генерал не продолжает разговор. — Понимаете ли, я и сам подобным занимался, пока меня не насторожил тот факт, что они добавляют в вино кровь людей. — Ты сейчас пьёшь вино, в котором кровь сразу трёх сербов. — Он поднимает бровь и отводит взгляд, вставая с кресла и направляясь на второй этаж. Как следует догадаться — в свою комнату, оставляя брата сидеть в одиночестве. А этой же ночью он в своей скудно обставленной комнатке позволяет рукам дёргаться в такт биения его сердца, оставляя горизонтальные порезы на внутренних сторонах рук, разрезая кожу на запястье чуть ли не до мышц, заставляя танцевать лезвие на чуть тёмной, загорелой коже, выводя чудесные узоры из крови и собственных слёз, озаряющих подушку. Он не волнуется о том, что его всё-таки спросят завтра, что же у него там такое, с руками, что неаккуратно завязанные бантики топорщутся из-под рукавов безупречно выглаженного братом пиджака. Он проводит по шее, на которой небрежно выцарапано «собственность Фредерика» простым канцелярским ножом. До этого им брат вырезал фрагмент из очередного ходатайства на его имя, к коему приложили руку русские. А этот нож теперь хранится у него самого, в потайном ящике комода — как пропасть вещи, к которой он прикасался, которой вырезал каждые несколько дней на его шее эти два сокровенных слова, пока наконец они не стали гноящимися ранами, а далее — шрамами, и имя брата-кукловода навсегда осталось на его коже. — Что у тебя с руками? — генерал осматривает порезы, приподнимая бинт, — Ты где-то упал или..? — Случайно вышло. Разрезал. Простите, Милорд, больше так не буду. — Только попробуй. Я создам все условия, чтоб опустить тебя до рядового. А на следующий день всё так и происходит, только вместо этого к изодранным в кровь рукам прибавляются и укусы. — Собаки искусали. — Врёшь. Если бы и кусали — следы от зубов были более большими по протяжённости. И я не вижу твоей порванной формы, грязных следов на коже и по расписанию, а я сверял, ты должен был быть уж никак не на оружейном складе. Сам себя кусал. Для чего? — Я хотел бы вам сказать, но буду отправлен в ближайший концлагерь наравне с повстанцами. — А вот это мне уж точно не нравится. Генерал демонстративно достаёт карманный пистолет и заряжает его с характерным звуком, направляя на Франца. — А теперь коротко и ясно объяснил, что крутится у тебя в голове и как это связано с твоими ранами. Каштановолосый, запинаясь, ответить не может. Он умоляюще смотрит на альбиноса, и падает ему в ноги. — Милорд, я давно хотел вам сказать, готовился и мне невероятно жаль, что этот момент пришёл так рано. Но.. Не поймите неправильно, я всегда любил вас. Вы идеальны, и я ничего не могу поделать с этим. — Встань. Генерал кладёт пистолет обратно, но вместо оглушительного выстрела лейтенант получает в руки повышение по званию и лёгкое сопровождение нажатием на плечи и поворотом к двери. — Можешь идти. — И мне ничего за это не будет? — А с каких пор выражение собственных чувств стало не гуманным? Я сделал аналитические выводы, исходя из твоей психологии, и попытаюсь подыскать тебе в скором времени вполне нормальную девушку. — То есть вы считаете, что это заявление полностью было неадекватным, либо же тщательно не выношенным? А знаете ли вы, что я влюбился в вас если не с первого взгляда, то с первой же беседы с вами? Я мучаюсь вот уже несколько лет, не показывая свои истинные чувства никому. Пожалуйста, будьте честны с собой. Я не мог не сказать вам, рано или поздно это бы случилось. Альбинос делает пару заметок на чистом листе бумаги, анализируя монолог, а потом коротко и ясно продолжая мысль и её начертание. — Я не думал, что всё так плохо, о… Что же. Оправдан или нет твой нездоровый интерес ко мне — я сказать не могу. Но, позволь вынести тебе мой вердикт — твоё повышение увеличивается многократно. И теперь ты — майор. Поздравляю. Но не лезь ко мне и утихомирь свои чувства, хорошо, братец? Окончание недлинной речи привело Франца к культурному шоку. Повышение чуть ли не на два звания и единственное за всю жизнь «братец» пошатнуло его большую решимость после такого взлёта. — Д-да, я… Постараюсь. Спасибо. Он спешным шагом направляется к двери, открывая её, и смотря на Фредерика, продолжающего читать философские трактаты помимо бумажной волокиты. Невольно улыбается, а после закрытия двери зазубривает как мантру: «он всё равно станет моим».