Есть в нём что-то такое...

Один Как-то не по себе… У него серые глаза, у моего маленького кузена, я никогда не замечал, что глаза у нас одинаковые. Совсем молоденький, полный бравады первогодка, он стоит, сложив руки, не обращая внимания на однокурсников, надув пухлые губы – угрюмый, насупленный мальчик. Надежда семьи. Надежда рода. Но есть в нём что-то такое… Молодой человек за слизеринским столом, небрежно обняв друга за плечо, наблюдает за распределением с терпеливым равнодушием – словно египетский бог. В эту игру играют каждый год, выбирая слизеринцев, будущих приятелей. Локоть на столе, само ленивое пренебрежение. Тоска. Не будь он старостой, придумал бы причину улизнуть. Но теперь, разглядывая детей, выстроившихся в ряд на дюйм впереди кафедры, он обращает внимание на мальчика с растрёпанными волосами цвета воронова крыла, который проталкивается вперед с надменным видом, выдающим в нём чистокровного. – Блэк, Сириус! – провозглашает Минерва. Мальчик двигается с порывистым изяществом, в котором Люциус распознаёт сдерживаемую агрессию, делает шаг вперед и усаживается. Дурацкая шляпа почти закрывает его лицо. Ожидание... Что же Шляпа медлит? И вот – «Слизерин!» – после долгой паузы объявляет она. Люциус улыбается. Два – Не очень-то это вежливо – ненавидеть свою семью, – лжет Люциус; в первую же неделю Сириус во всеуслышание признался в гостиной, что чувствует к своей матери. Мальчик – высокий, тонкокостный, пылающий гневом – стоит перед его столом. – Ты всем обязан своей семье. – Ничем я им не обязан! – выкрикивает Сириус: волосы растрёпаны, багровый синяк на щеке подчеркивает утонченную красоту изысканных черт, губы в кровоподтёках и припухшие, будто он целовался, а не встретился с кулаком Розье. Эти глаза скрывают тайны такие же чёрные, как его фамилия, и Люциусу хочется узнать их все. Три – От него одни неприятности, – жалуется Клитиместра, – он оставляет факультет без баллов, Люциус, сделай что-нибудь! Малфой не желает за это отвечать – обычно с такими вопросами разбирается его свита, но сейчас он сделает исключение. Ночью он вытаскивает мальчика из кровати, бледного и испуганного. Сириус не зовёт на помощь соседей по спальне, и на Люциуса это производит впечатление. Кожа Блэка розовеет от порки, каждый удар тростью приносит Малфою мучительную, болезненную радость. Щёки мокрые, но гордость не дает глупому упрямцу вытереть слёзы. Четыре – Опять фингал под глазом, Блэк? – спрашивает Люциус, отрывая взгляд от книг. – Люпин, – выплёвывает Сириус, произнесенное красиво очерченными губами имя звучит как ругательство. – Назвал меня пидором. Кажется, он думал, что это забавно. Чёртов Снейп тоже смеялся. – Он, видимо, имел в виду что-то в стиле «Школьных лет Тома Брауна», – небрежно замечает Люциус, думая о чёрных глазах, тёмных, как зелье в полночь. Он не замечает, как озадаченно смотрит на него Сириус – совсем не привычным восторженным взглядом. – Я им отплачу, я им всем отплачу, – пылко говорит мальчик. – Особенно этому Люпину. Что-то с ним нечисто. Пять – Скажи, зачем ты это сделал, – гневно говорит Люциус. Сдерживаясь из последних сил, он хватает Сириуса за руку и тащит его за собой по хогсмитским улицам субботним утром. – Да ты его почти убил! Слизеринца! Тебя надо выгнать! Сириус сверкает в ответ глазами. – Ты заботишься о нём больше, чем обо мне. Я видел, как ты на него смотришь; ты хочешь, чтобы вместо меня был он. Он мне сам сказал! Ты нас убиваешь! Конечно, я хотел, чтобы он умер! Он – СОПЛИВУС! Люциус бьёт его по щеке – истина в насилии, красное на белом. Больше они не разговаривали. Шесть А когда Люциус видит его снова, он вырос. И изменился гораздо сильнее, чем можно было ожидать. Блестящий мальчик в бархате и гофрированных кружевах, чувственность исходит от него; украденная у кого-то кошачья грация стала его второй кожей. Для Сириуса Блэка жизнь всегда была позёрством. На помолвке Люциуса он держится так, будто они никогда не встречались, поворачивается к стройному взъерошенному мужчине, прислоняется к стене и шепчется с ним – для Малфоя. Люциус без слов снова берет его за локоть (знакомый, тёплый) и ведёт в другое место, туда, где они должны были провести всю жизнь. Семь – Лично я, – растягивает слова Люциус, – не вижу в нём совершенно ничего особенного. – Его пальцы сжимают мошонку Сириуса, заставляя юношу, взмокшего и выгибающегося на огромной кровати, вздрагивать от сладкой боли. – Нет, правда, я заинтригован. Скажи, что ты находишь в Поттере. Голос такой же обманчивый, как лёд на мельничном пруду: – Я знаю, ты оделяешь… – ладони, гладкие и прохладные, словно атласные простыни, терзают член Сириуса, – благосклонностью почти любого, кто кончает, понюхав твой член, но, в самом деле, я думал, что даже ты не свяжешься с женатой гриффиндорской шлюхой. – Есть в нём что-то такое, – выдыхает Сириус. Восемь И Люциус следит за ними, а они так увлечены своей подзаборной, тайной интрижкой, что даже не подозревают – их преследуют, наблюдают за их обжиманиями, за этой мерзкой связью. Деньги способны на многое, и сущая ерунда – подкупить швейцара, чтобы он без лишних вопросов позволил постороннему проникнуть в номер до этих двоих. Никаких имён. Деньги так же сильны, как Obliviate. А в темноте, после бессмысленных обещаний и слёз сожаления, после того, как страсть угасла, открывается гораздо большее, чем имена. Тайна, план и место укрытия. Сияющие от торжества глаза в темноте не видны. Девять Какая досада, думает Люциус. Он натягивает перчатки перед тем, как аппарировать, чтобы сообщить Сириусу о предательстве Питера. Досадно потерять что-то настолько красивое, но даже от красоты есть польза. Это нужно сделать. Поттеры погибнут, а Сириус выполнит то, что ему удаётся лучше всего. Он убьет крысу, а ко мне вернется благосклонность Лорда, потому что я дал ему то, чего он так хотел. И Блэк не будет сдерживать свою жажду крови. Наконец он убьёт, убьёт моего конкурента, и я прослежу, чтобы его за это поймали. Но всё равно – досадно. Было в нём что-то такое...