Снежная ночь Год спустя

…Почему так кружится голова? Что это…свет, так много света, это солнце…нет, это множество свечей. Свет и танец. Только лица не разглядеть…как странно, ведь светло – мысли были странными и текли странно – тягуче и неторопливо. Неторопливо, но обрывочно и беспорядочно и она попыталась сосредоточиться на ощущениях. Свет…он приобрел иной оттенок – стал более теплым, и ей самой стало теплее, предметы обрели очертания – большой, светлый зал, музыка, очень знакомая- это вальс. Вокруг кружатся пары, и она тоже кружится вместе со всеми. Чьи-то руки уверенно и спокойно держат ее и ведут в танце, она, наконец, вглядывается в лицо того, кто танцует с ней и видит прямо над собой, глядящие на нее с любовью и нежностью, глаза…взгляд – ироничный и чуть снисходительный, но любящий и нежный…они кружатся и кружатся…сознание становится легким, мысли уходят, и остается лишь только это любимое, родное лицо. Звук. Оглушающий и страшный – он раздается внезапно, и свет исчезает, исчезает все и остается лишь голос, голос, который зовет ее - Анна…- слышится все громче и громче и его невозможно слышать и невозможно забыть…- Анна… Она вздрогнула и открыла глаза. Что это? – снова пришла та же мысль и Анна села в постели, пытаясь осознать, что это было. Что это, сон или видение, нет, не может быть. Прошел почти год с того времени, как она перестала видеть все это – сны, вещие и обычные, видения, все это осталось там – в другой жизни. В той, в которой был он. Все это время она пыталась жить. Жить без него. Пыталась, но получалось плохо – после всего, что случилось – жизнь изменилась- « жизнь, как раньше- невозможна…» - сказал он ей тогда. Анна зябко поежилась, закуталась в одеяло, подтянув колени и обхватив их тонкими руками. Ей не хотелось вспоминать все это снова, но и не вспоминать она не могла. Иногда она пыталась обмануть себя и других, пыталась делать вид, что все ушло, но хватало ее ненадолго. Все возвращалось, память упорно, снова и снова возвращала ее назад – единственным светлым пятном в этой долгой, жестокой пытке, было то, что последние дни почти не вспоминались – сознание отгораживалось от кошмара, ограждая душу и сохраняя разум. Но этой ночью что-то изменилось. Она посмотрела на часы – третий час пополуночи. В комнате царил полумрак – шторы были раздернуты и из окна лился неясный, блеклый лунный свет – морозно снова - подумала она и поднялась с постели, стянув одеяло за собой, укуталась плотнее и босиком подошла к окну – за окном стояла темная, декабрьская ночь. Тучи уже ползли с севера, начиная краем закрывать луну, и она поняла, что скоро пойдет снег. Взгляд блуждал по знакомым очертаниям двора, деревьев, снег действительно начал падать- мелкий и сухой и ветер бросал его в стекло, сухо и дробно рассыпая белые, непохожие ни на что, крошки. Она всматривалась в темноту и вспомнила другую, очень похожую на эту ночь и внезапная догадка пришла просто и легко – этот день, сегодня ровно год, поэтому пришел этот сон. Она не раздумывала долго. Она знала, что ей нужно сейчас делать и куда пойти. Жить вот так немыслимо, невыносимо, это невыносимо – эти мысли не уходили и упрямо оставались там, куда пришли, пока она одевалась и собиралась уйти. – Ну вот и все- она окинула взглядом комнату и забыв перчатки на столике, вышла за дверь. Анна шла по ночному городу, и каждая улочка напоминала о многом. Возле гостиницы она остановилась на мгновение, и пришло воспоминание - лето, пальцы вцепились в руль велосипеда, а ноги крутят педали, легкий ветерок летит в лицо, а с крыльца гостиницы сходит человек, она не успевает свернуть, узнав его, и он едва успевает отскочить в сторону. Она улыбнулась легкой, странной улыбкой и проговорила тихо в эту зимнюю ночь: – Я уже иду к тебе…я спешу. Она коротко вздохнула и легкими, быстрыми шагами, отправилась в парк – ей непременно нужно было зайти туда, прежде чем пойти дальше… На перроне вокзала Затонска было тихо и пусто, ветер гнал по небу тучи - быстро и неутомимо. Они бежали по небу, время от времени заслоняя сумрачно глядевшую на притихший зимний городок, луну...состав тяжело и натужно притормозил, вздохнули рессоры, заклубился в морозном воздухе пар, двери вагона распахнулись и на перрон легко соскочил человек. Снег скрипнул под подошвами, состав снова вздохнул тяжело, как некий странный и загадочный зверь и тронулся с места. Человек посмотрел вслед уходящему поезду, через мгновение состав скрылся за поворотом, и все вокруг снова стало сонным и пустынным. Он взглянул в небо - редкие, похожие на рваные перья тучи бежали быстро и суетливо, луна пряталась за ними и показывалась снова, тускло и туманно, освещая лежащий вокруг, искрящийся на морозе снег. Ветер , закрутивший неподалеку маленький, снежный вихрь, подобрался ближе, взметнулся внезапно и бросил в лицо горсть мелкого, ледяного снега. Он поежился, уши схватило морозным воздухом, и только сейчас он вспомнил, что забыл в вагоне. - Ах ты...- досадливо проговорил он стянул с руки перчатку и...мгновенно забыл о том, что хотел сделать -" А в симпатию, привязанность, любовь...вы верите? Воспоминание обожгло душу. Он встряхнулся, как пес и потер замерзшие уши. Это путешествие далось ему нелегко – он не любил дневные поезда, попутчики попадались разные, и их назойливое любопытство мешало думать о главном. Так и в этот раз, эти любопытствующие люди, оценив его внешний вид, пытались простодушно и навязчиво разузнать о том, зачем ему ехать перед рождеством в скучный, ничем не примечательный, маленький город. У него осталось одно, последнее дело в этом городе, но о нем думать сейчас ему не хотелось совершенно. И то, что история эта еще не закончилась, сейчас его заботило меньше всего. -Это все позже, завтра, сейчас – Анна- пришла ясная, четкая мысль и он, легко подхватив чемоданчик и поудобнее перехватив трость, зашагал по перрону в сторону спящего города. Единственное, что беспокоило его на этот момент – это то, что он не смог написать ей за все это долгое время. Варфоломеев заверял его в коротких, деловых записках, что «все спокойно и если что – то произойдет – мы незамедлительно вмешаемся», но эти заверения успокаивали мало. Он совершенно ничего не знал о том, что происходило здесь с той декабрьской ночи и беспокойство это не уходило, а только оставляло на короткое время. Он шел и думал о том, как все это было тогда и снова вспомнил, что сегодня ровно год, что прошел с того дня, от этого осознания он остановился и огляделся вокруг. Идти на Царицынскую сразу было бы ошибкой – он понял это только сейчас – вид этих знакомых улиц подтолкнули его к этим размышлениям – именно здесь, на этом самом месте когда – то давно, кажется, что в прошлой жизни, его едва не сшибла барышня на велосипеде. Воспоминание пришло так же внезапно и ярко, как на перроне и он понял, к кому пойдет сейчас. Снова пошел снег и ему показалось, что стало теплее, но вскоре он понял, что ошибся – снег все также мерзло скрипел под ногами, а ветер лишь усилился. Штольман поежился, поднял воротник пальто и быстро зашагал по ночной улице. Как он и думал, тот, к кому он так спешил, оказался на месте – он открыл дверь кабинета на стук, и застыл на пороге, в немом изумлении глядя на Якова. Штольман смотрел в лицо доктора и не понял сразу – отчего так внезапно усилилось беспокойство, он ждал того, что доктор будет удивлен, все это было неожиданно, но здесь было иное – Милц был потрясен. Потрясен настолько, что побледнел и лишь спустя длинную паузу смог проговорить чуть севшим от волнения голосом: - Яков Платонович…вы ...как…- и больше ничего не сказал. - Да что такое с Вами, Александр Францевич? – нервно проговорил Штольман – Доброй ночи… - Доброй – все так же, с тем же потрясенным выражением глядя на него, проговорил Милц и через минуту, словно очнувшись, заговорил быстрее: - Да Вы проходите, голубчик…- он растерянно махнул рукой внутрь кабинета и первым отправился туда, потирая лоб. Штольман отметил, что доктор, забывшись, так и не подал ему руки, и в душе шевельнулось неприятное, дурное предчувствие. Милц прошел к столу и внезапно засуетился, шагнул к медицинскому шкафчику и звякая посудой, вынул оттуда две мензурки и початый коньяк. - Вы простите, Яков Платонович, я позволю себе – проговорил он и обернулся. И когда он обернулся, Яков понял, что не ошибся – доктор смотрел мимо него. Он подошел к столу и нервно расставил все, что добыл из шкафчика, откупорил бутылку, разлил коньяк, Штольман, с подступающим, странным и липким чувством страха, заметил, что рука Милца дрожит и задал единственный, интересующий его вопрос: - Что с Анной? – и подступив ближе, взял доктора за плечо, резко развернул его к себе, проговорив и не узнав собственного голоса: - Что – то с Анной? Да говорите Вы уже, не молчите, ради всего святого! - Я Вам все объясню, Яков Платонович, Вы присядьте, успокойтесь…я испугал Вас, простите…но и Вы, голубчик…Да присядьте Вы!- неожиданно резко закончил он и Штольман послушно опустился на стул, сообразив, что возможно, ошибся и все не настолько плохо, как ему показалось. Доктор замолчал, выпил коньяк, разлил еще и пододвинул стопку Штольману – тот отрицательно качнул головой, он ждал ответа и Милц это понял, он вздохнул, опустился на стул напротив и заговорил, сцепив пальцы в замок и глядя на свои руки. - Когда все это случилось с Вами, она…ей было очень непросто, но она держалась….какое – то время – он бросил быстрый взгляд на Штольмана и увидев, как у него изменилось лицо, быстро добавил: - Она и сейчас держится, но…иначе. Штольман сидел молча, и по нему видно было, что вопросов он задавать не собирается. Доктор вздохнул, понял, что ему придется справляться самому, собрался с мыслями, и тщательно подбирая слова, рассказал все остальное. Яков предполагал нечто такое, но то, что все будет настолько плохо, он предположить не мог, и это было еще не все. Глухое раздражение, возникшее в нем относительно Варфоломеева росло, пока он слушал доктора, который, ровным тоном рассказывал ему о депрессии, лекарствах и прочем, но то, что доктор сказал сейчас, мгновенно утопило все иные мысли. - …а в июне…крестьяне нашли труп, неподалеку от Михайловской усадьбы…и…сомневаться было бы странно…были улики…косвенные но…- доктор начал говорить косноязычно и сбивчиво, но до Якова уже дошел страшный смысл его путаной речи. Он взглянул доктору в лицо и понял, что догадался правильно – тот смотрел ему в глаза совершенно потерянным взглядом и молчал. Мысли лихорадочно полетели в четко работающем сознании, и они были разными, разными и пугающими, и через несколько долгих минут он задал единственный, вылетевший уже неосознанно, вопрос: - И она…опознала…это? Доктор пришел в себя. Он высказал все, что его мучило с момента появления Штольмана и нацедив себе уже третью мензурку, произнес своим уже обычным, знакомым Якову голосом: - Да куда уж там, голубчик Яков Платонович, Вы поймите…Вы же понимаете- полгода прошло, лес, зверье, какое там опознание – он снова, без заминки, выпил коньяку и взглянул на Штольмана абсолютно трезвым взглядом: - Там не на что было смотреть, вы уж простите за подробности, но некие…детали…дали нам основание думать… - Какие детали? – наконец, произнес Штольман и доктор поразился, насколько быстро он овладел собой. - Сейчас – проговорил Милц и двинулся в подсобку, за ту самую занавесь, куда когда – то спрятал Штольмана от петербуржской полиции. Штольман молча, следил взглядом за его манипуляциями, пытаясь осознать услышанное. - Она меня похоронила, Господи Боже – мысль не была ни потрясенной, ни внезапной – она просто пришла, как само собой разумеющееся определение, но после этого он почувствовал, как по спине пробежал холод, и ощущение этого холода навело на мысль о том, что он поступил верно, для начала придя сюда. Милц вернулся, держа в одной руке котелок, в котором Яков узнал свой, потерянный год назад неизвестно где и что-то держал на ладони перед собой. Он подошел ближе, Яков машинально забрал у него котелок, положил на стол и взглянул на то, что было на ладони Милца. - Револьверная? – спросил он и взглянул на доктора, тот утвердительно кивнул: - Да, ту, что я извлек из тела, забрала полиция, а это осталось…видимо первый раз промахнулись…а там- одна, в спину и сразу…смертельный выстрел. - И это улики? – удивленно спросил Яков, снова взглянув в лицо Милцу. - Нет конечно. Было еще одно – на нем было Ваше пальто а…во внутреннем кармане рисунок…ее рисунок. Это его она опознала. Он чудом каким – то сохранился под телом… Яков, привставший было, при этих последних словах доктора, опустился обратно- он все понял. Он вспомнил то, что произошло тогда, где могло оказаться его пальто и котелок, вот только, каким образом кто – то мог надеть все это и оказаться убитым, он понять не мог. И этот рисунок, старый, написанный ею однажды вечером и так и оставшийся в его кармане, он помнил. Помнил, как хотел убрать его, и всякий раз оставлял на месте. Но сейчас все это его волновало мало. Это все подождет, это не важно, а важно другое и он спросил об этом, другом: - Что Анна? Длинные фразы не складывались, да и не были нужны, доктор и без них понимал, что придется еще хлебнуть коньяку – спиртное не брало, видимо, нервное напряжение оказалось слишком велико, но он знал, что позже все это придет и тогда, тогда ему будет нелегко. И он передумал – он поставил бутылку обратно на стол и снова опустился на стул, заговорив уже тихо и спокойно: - Ну что…после похорон она ушла в себя. Живет затворницей. Не принимает никого…но она в порядке – поспешил успокоить он, заметив, что Штольман попытался о чем – то спросить и продолжил: - Настолько, насколько это… могло быть. Я бываю там раз в неделю или чаще…но я думаю, что Вам нужно хорошенько обдумать свое появление там – неожиданно закончил он. Яков сидел и пытался понять, что ему делать сейчас. Именно сейчас. То, что Варфоломеев не сказал ему всего, если взглянуть на это трезво – было оправданно. Тогда он мог бы сорваться сюда и все пошло бы не так, как должно быть. Но то, что рассказал Милц – выбило его из колеи. Он мог представить себе все, что угодно, даже то, что она уехала или даже встретила кого –то- и такие мысли иногда посещали его за время отсутствия но это, это он представить не мог. Как не мог дать определения тому, что чувствует – он провел по лицу ладонью и потер висок – движение было бессознательным, но привело в порядок мысли. Растерянность – вот что это – понял он. Он ненавидел это чувство с детства и старался поступать так, чтобы оно не приходило никогда, но сейчас обстоятельства привели его к нему и он никак не мог прогнать его, это ощущение растерянности, ибо не знал, что делать дальше. - Яков Платонович, голубчик, отложите это до утра, мой Вам совет - услышал он над собой голос Милца и почувствовал его ладонь на своем плече: - Ночь, не самый лучший советчик – поверьте мне. И это слово – ночь – пришло в сознание и поселилось в нем ярким, освещающим темноту, маячком. Он вспомнил, как весь путь, маявшись в купе, думал о том, что прошел ровно год с той самой, злокозненной ночи. Он резко поднялся и развернулся к дверям: - Нет. Я должен сейчас…- он не договорил, потому как доктор, внезапно задержал его, цепко взяв за рукав пальто. Яков обернулся, а тот проговорил неожиданно мягко и осторожно: - Я предупредить Вас хочу…об одном… Штольман высвободился из его руки и нетерпеливо взглянул в его глаза в ожидании еще одной неизвестности. - Она больше не видит…того, что видела. Я это понял давно. Мне всегда казалось, что она не верит в то, что Вас нет. Сначала я думал, это оттого, что все же есть в ней что-то…не поддающееся здравому смыслу, но потом понял, что если что-то и было…то исчезло. Поэтому еще ей было так…как было – скомкано закончил он. Милц заметил, как в лице Штольмана что – то дрогнуло, но лишь на мгновение, затем лицо его приобрело знакомое доктору, упрямое выражение, он снова развернулся к дверям, и уже открыв ее, обернулся: - Спасибо, Александр Францевич, мы увидимся еще. Честь имею…- и вышел за дверь. Милц слышал его шаги в коридоре, затем хлопнула входная дверь и наступила тишина. Доктор добрел до стула, устало опустился и окинул взглядом стол- завтра нужно рано встать, Мироновых навестить - пришла какая-то на удивление спокойная мысль, он взглянул в окно – там, за окном, стих ветер и снег уже не летел мимо стекла, время от времени бросая в него со стуком сухие, колючие снежинки а шел неторопливо, красиво и медленно кружась и опадая и доктор, привалившись к стене, устало прикрыл глаза и подумал – скоро рождество и оно будет куда лучше предыдущего. Штольман вышел на улицу и удивился – мир вокруг стал иным за это время – потеплело, снег уже не скрипел под ногами, шаги стали неслышны, а снег опускался на землю медленно и как-то торжественно. Однако это его не порадовало- сознание лишь отметило этот удивительный факт, а мысли начали свой, особенный хоровод. Все это время он надеялся, что Анна сможет знать о том, что он жив. Те, последние дни совершили в его упрямом, материалистическом сознании гигантский поворот – он, наконец, позволил себе окончательно поверить в то, что есть в этом мире нечто, не поддающееся логике и здравому смыслу. Теперь же выходило, что она знать ничего не могла – это убивало душу – он понял теперь, насколько сложно было ей, с ее ранимой душой и тонкой психикой, пережить такое. И эти похороны- при этой мысли его передернуло – он даже в дурном сне не мог себе представить подобный кошмар. Он неосознанно шагал все быстрее и совсем скоро оказался у знакомого особняка. Яков взглянул на окна – как ни странно, свет в кабинете все еще светился мягким, желтоватым светом – он пробивался сквозь щели в шторах и он облегченно выдохнул. - Виктор Иванович не спит еще, слава Богу – подумал он и с удивлением отметил, что помянул это выражение уже несколько раз за это недолгое время. В Бога он никогда не верил и произносил все это обычно машинально, как привычную поговорку, но сегодня она приходила в голову все чаще и чаще. Он взлетел на крыльцо и осторожно постучал, вглядываясь в полумрак за стеклом парадной двери. Движения за дверью не было и он было, собрался постучать еще раз, как увидел, что кто-то все же услышал его – мелькнула чья-то неясная тень, и когда она приблизилась, Штольман узнал Миронова. Тот с полминуты смотрел на него, как на привидение – с испуганным и ошеломленным видом и Яков понял, что таких лиц в этом городе он еще увидит немало. Он махнул рукой, приветствуя Миронова, тот очнулся и через мгновение послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Дверь отворилась и Виктор Иванович молча впустил его в дом. - Где Анна? – услышал Виктор Иванович, все еще потрясенно глядя в лицо Штольмана, и растерялся, и видимо, от растерянности ответил тотчас же: - В спальне…спит давно…- он не договорил – Штольман бросил чемодан и трость- они с громким стуком упали на пол, этот звук заставил Виктора Ивановича вздрогнуть и ему осталось лишь наблюдать за тем, как Штольман, не раздеваясь, шагал через ступени, взлетая вверх по лестнице. Виктор Иванович потер лицо обеими ладонями, словно не веря глазам и желая проснуться, он растерянно оглянулся вокруг – чемодан и трость лежали у его ног, а на полу подтаивал сбившийся с ботинок Штольмана, снег. Дверь наверху хлопнула, затем еще раз, Виктор Иванович услышал тяжелые, быстрые шаги и снова увидел перед собой Штольмана. - Ее нет там, Виктор Иванович…но я догадываюсь, где она может быть. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо – странно проговорил он и снова вышел на улицу. Дверь хлопнула, Виктор Иванович снова вздрогнул и обернулся, вглядываясь за стекло – за стеклом было пусто и темно, шел снег, уже гуще и плотнее, чем пять минут назад и ни одной живой души в этом мраке не было. Виктор Иванович снова провел дрожащей рукой по лицу. Он оглянулся, в надежде на то, что ему все привиделось, но нет – на полу все так же, стоял чемодан, и лежала трость, а снег уже растаял, и вместо него блестели маленькие, темные лужицы. - Витенька, что здесь…кто так хлопает дверьми? – услышал он и повел плечами, представив, что ему сейчас предстоит. Он обернулся – в проеме арки стояла Мария в ночном платье и смотрела мимо него – на чемодан и трость. Виктор Иванович подобрал трость и аккуратно поставил ее рядом со своей. Штольман выскочил из дома и принялся оглядываться вокруг – снег все еще шел, только теперь он был плотнее и гуще, засыпая все вокруг быстро и ровно, и Яков чертыхнулся, обругав себя за то, что не был внимателен, когда шел сюда. Теперь он ясно видел следы – они тянулись от крыльца в сторону садовой калитки и снег безжалостно засыпал их тонким, пушистым слоем. - Куда она могла пойти сейчас, в этот день и в это время – лихорадочно думал он, оглядываясь вокруг себя уже за воротами. - В гостиницу? Нет, навряд ли, это не то место, где она может сейчас быть – он шел по еле заметным следам и внезапно увидел, что они свернули – к парку. - Ну конечно, она там, на аллее или на скамье – и он побежал уже, не забывая взглядывать под ноги и оглядываться вокруг, но здесь не было фонарей и разглядеть что –то под ногами было невозможно. Он взглянул вперед – в парке горел одинокий, тусклый фонарь возле той самой скамьи, где она любила читать, но скамья была пуста. Он оказался рядом за считанные минуты и внимательно оглядел все вокруг – на скамье лежал слой ровного, нетронутого снега и лишь на спинке- с краю, его не было- словно кто-то стоял здесь, взявшись за нее рукой. - Она была здесь, но давно, она была здесь, пока я говорил с Милцем, черт – он смотрел на этот, уже запорошенный снегом след и понимал, что ему нужно остановиться и подумать. Он опустился на скамью, сгреб снег и умылся – снег попал за воротник и стек вниз ледяными струйками – это привело его в чувство, а мысли - в порядок. Он привык раскладывать факты, как мозаику, стройно и красиво и сейчас занялся тем же, привалившись к спинке скамьи и закрыв глаза. На лицо падал снег – мягко и холодно, и внезапно пришла странная и холодная мысль – как холодно, сколько же времени прошло с тех пор, как она вышла из дома…- Мысль была ни к месту, мешала рассуждать ясно и он загнал ее настолько глубоко, насколько смог и принялся складывать все вместе, то, что знал тогда и то, что узнал только что. Он не считал минуты, но когда открыл глаза, понял, что времени прошло немного – снег на пальто лежал редко и красиво, и на темной ткани хорошо был виден узор снежинок – четкий и совершенный в своем кружевном изяществе. Теперь он знал, куда нужно идти. С этим местом были связаны далеко не самые лучшие воспоминания, но он точно был уверен, что она там. Идти было далеко и эта мысль о том, что времени прошло много, упорно старалась выбраться из того угла, куда он ее загнал и посеять панику. И тогда он начал вспоминать все подряд, не думая ни о чем, лишь бы она осталась там, где была. Воспоминания были разными, но отчего – то ему не вспомнилось ничего из того мрачного и трагического, что было в их истории. Память услужливо выдавала забавное и светлое, и смешное – разное. Ее детские выходки в начале и совсем недетские поступки в то, последнее из двух, лето. – Она тянулась ко мне, а я постоянно отталкивал ее, дурак, но у меня были причины… – мысль была короткой, уничижающей, однако светлой, но додумать он ее не успел – он внезапно осознал, что уже пришел и так же внезапно понял, что не знает, где ее искать. Здесь он однажды уже искал ее, он помнил то чувство безысходности и злости на себя, когда они метались по снегу и звали, но в ответ ничего не слышали. Он снова посмотрел себе под ноги – здесь деревья были огромными, ветвистыми и снега было меньше, чем везде. И следы он увидел отчетливо. И он пошел по ним, время от времени оборачиваясь вокруг себя, выискивая взглядом хрупкую фигурку и ощущая нарастающее, острое и холодное, как кусок льда, царапающее душу, беспокойство. Время внезапно изменило свойство и ему показалась, что прошла уже вечность с того момента, как он вошел в кладбищенские ворота и спустился по ступеням. Он даже не заметил, что снег перестал идти, и выглянула луна, четко высветив черные тени деревьев. Здесь, дальше, в глубине кладбища деревья над дорожкой переплелись ветвями настолько, что снега почти, что -не было, и следы потерялись в веренице прочих, чужих следов, оставленных за несколько дней. Штольман волчком закрутился на месте, оглядываясь вокруг, уже ощущая, как страх вползает в душу и внезапно, чуть обернувшись еще раз – он увидел ее. Он не заметил раньше, оттого, что стоял чуть дальше и смотрел выше. Теперь же, за большим серым памятником, совсем рядом он увидел ее и не сразу понял, что это она. Она сидела на корточках перед большой плитой, занесенной снегом и что – то чертила пальчиком на этом снегу. Он отсюда видел, что рука была без перчатки, и его охватил озноб. Он подошел ближе, она не обернулась, и тогда он осторожно подобрался совсем близко, опустился на корточки рядом и так же осторожно заглянул ей в лицо. Анна обернулась к нему и он замер, с подступающим ужасом вглядываясь в ее лицо– он хорошо помнил это странное выражение – отстраненное и ушедшее в себя, он уже видел это однажды, здесь же, неподалеку. Тогда она взглянула на него с такой же странной улыбкой, прикоснулась губами к его губам и ушла, он отпустил ее тогда, а потом пожалел, и чуть было не опоздал. - И сейчас чуть было не опоздал – прозвучало в сознании, и он не знал, что делать сейчас. Она улыбнулась, протянула руку, провела кончиком пальчика по его брови и сказала странным, но ясным тоном: - Ты здесь…а я не верила… Он почувствовал ее прикосновение и вздрогнул – прикосновение было ледяным и это разбудило зачарованное сознание – он поймал эту ледяную руку и прижал к губам, однако ничего не изменилось – она улыбалась все так же и смотрела на него таким же, обращенным внутрь себя, взглядом. Ее рука в его ладони была холодной и безвольной, и именно это ощущение побудило к действию. Он взял ее за плечи, поднялся вместе с ней и встряхнул ее довольно сильно. Он понял значение ее слов, и от этого понимания было больно. - Аня, это я, посмотри на меня – проговорил он, глядя ей в глаза, она посмотрела в его глаза и он вспомнил то же самое, этот странный, потусторонний взгляд, ее губы шевельнулись, а он не мог дать ей снова сказать что – то, подобное тому, что было только что. Он прикоснулся губами к ее губам, ужаснулся их холоду, но остановиться уже не мог – он так долго ждал этого момента и вот наконец, он настал. – Пусть так, пусть здесь – все равно – пришла странная мысль и вместе с ней пришло ощущение, что что – то изменилось – ее губы уже не были такими холодными и неживыми, они ответили ему, а руки, безвольно опущенные вдоль тела, осторожно скользнули вверх, словно не веря в то, что чувствуют и через мгновение он ощутил ее пальчики на своем затылке – она потянулась к нему, и он понял, что успел, и все, что надо будет сделать завтра – он будет думать об этом позже. Сегодня, сейчас, только она занимала все его мысли и чувства. Он отпускал ее только для того, чтобы перевести дыхание и видел, как в ее глазах появляется живой, теплый, счастливый блеск, но он все не давал ей ничего сказать и как только она пыталась, тотчас же снова и снова не давал ей это сделать и она отвечала долго и нежно. Наконец, сознание начало проясняться, и он, вспомнив ощущение ее холодного пальчика на своем лице, быстро нашел ее руки, стянул свои перчатки, надел на ее тонкие, хрупкие пальчики и услышал, как она засмеялась. Нормальным, тихим смехом, который когда – то так нравился ему, но слышать его ему доводилось редко. И он схватил ее в охапку, прижав ее голову к своему плечу, и услышал, как она проговорила, тихо, но ясно: - Да Вы придушите меня так, господин полицейский, где Вы были все это время? - Рождество скоро…вы елку нарядили уже? – неожиданно для самого себя, спросил он и почувствовал, как она пытается выбраться из его рук. Он отпустил ее и увидел перед собой ее нежное личико, освещенное милой, светлой и живой уже, улыбкой: - От ответа уходите, как водится…- снова пошутила она и тут же выражение ее лица изменилось, стало необычайно серьезным и сумрачным и она спросила уже по иному- тихо и осторожно: - Где ты был? - Я расскажу. Обещаю. Когда захочешь. Но сейчас…пойдем домой, не здесь же об этом – он усмехнулся, взглянув на могильную плиту у своих ног- Здесь слишком много Штольманов для этого- будет шумно… Она шевельнулась и снова посмотрела уже серьезно и обеспокоенно: - Все закончилось? – произнесла она тихо и отчетливо и он, глядя ей в глаза, солгать не смог, как всегда. - Все закончится. Завтра. Что ты там писала…на плите?- он обернулся и попытался отстраниться от нее, но она тотчас же крепко ухватилась за лацканы его пальто, и проговорила быстро: - Не надо. Не читай. Это….лишнее уже. Ты домой хотел…ты был там?- она только сейчас поняла, что вероятнее всего он там был. - Да…и мое появление произвело фурор…я сегодня, похоже, везде… - Он не договорил, потому что она внезапно качнулась к нему, потянулась снова и сама прикоснулась губами к его губам и на какое – то время они снова потерялись во времени и пространстве. Она отпустила его сама и отстранившись, посмотрела в его лицо таким долгим, изучающим взглядом, что он спросил коротко и взволнованно: - Что? - Ничего. Я скучала по тебе…и по этим твоим…шуткам, пойдем – она потянула его за рукав и он как-то сразу понял, что она хочет поскорее увести его отсюда, он оглянулся на могильную плиту в надежде разобрать на ней хоть что – то, но конечно не смог. Она тянула его за собой, и ему ничего не оставалось делать, как подчиниться. Она шла чуть впереди и он, глядя в ее тонкую, прямую спину, спросил о том, что его мучило: - Зачем ты пошла сюда? Она обернулась, помотала головой и взмахнула рукой таким каким-то отчаянным жестом, таким, что перчатка слетела в снег. Штольман нагнулся поднять ее и понял, что спрашивать больше не стоит. Вокруг стояла глухая и тихая декабрьская ночь. Настолько тихая, что было странно. А потом они долго шли домой, по аллее, мимо скамьи, с которой было связано так много, и Штольман торопился, еще там, после того, как она очнулась и то, чего он так испугался, не случилось, он понял, что теперь нужно быстрее привести ее в тепло. Но была ночь, и никаких извозчиков поблизости не было, им пришлось идти пешком, и он так обрадовался тому, что, наконец, показалась знакомая садовая ограда, что удивился самому себе. Она ни о чем больше не спрашивала, и он был этому рад. Он настолько задумался обо всем, что узнал сегодня, что даже не заметил, что они не говорили с того самого момента, как вышли из ворот кладбища. Они время от времени останавливались, и она снова тянулась к нему или он наклонялся к ней для того, чтобы прикоснуться губами к ее виску, а она вдруг оборачивала к нему лицо, и все повторялось сначала. Они вошли в ворота и остановились в оцепенении - все окна, за исключением второго этажа, светились мягким светом и Штольман понял, что несмотря на то, что скоро наступит утро, спать похоже, никому не придется. - Все хорошо – услышал он тихое и посмотрел на нее, она смотрела мимо него, на особняк и добавила, глядя туда же - Ты будешь спать сегодня в дядиной комнате, это рядом с моей, не в гостиницу же…- он подался вперед и заглянув ей в глаза, увидел там знакомое, упрямое выражение. - Вы сумасшедшая, ваш папенька вызовет меня на дуэль, завтра же…- проговорил он, взяв ее за плечи. - Мы снова перешли на Вы?- улыбнувшись, спросила она, и хотела было уже снова потянуться к нему, но передумала - Холодно, пойдем, там, верно, чай уже горячий есть - и ловко взяв его под руку, потянула за собой. До рождества оставалось пять дней, и они знали, что это рождество, как и все последующие будут совсем иными, такими, какими и должны быть. С елкой, теплыми, мягко светящимися свечами и любовью, любовью, которой теперь будет всегда столько, сколько они сами себе позволят. Снова пошел снег и Штольман уже не удивился этой странности. Эта ночь, о которой он думал совсем иначе, чем все вышло на самом деле, была странной с самого начала. И эти часы, проведенные под холодным, декабрьским небом, дались ему нелегко. Но теперь, теперь все будет по другому,жизнь, служба, все, что было до этой ночи – будет иначе. Снег опускался снова медленно и торжественно, как бывает в иную рождественскую ночь, такую, какая бывает лишь в детстве, когда глядя на такое волшебство душа замирает в предвкушении чуда. Анна уже ступила на первую ступеньку крыльца и обернулась на него удивленно, глядя на него огромными, светящимися счастьем глазами и он шагнул навстречу этому любящему взгляду, зная, что теперь все и всегда будет только к лучшему.