Больные

      Зоро не помнит, в какой момент к нему возвращается сознание. Он помнит ночной сумрак и жёсткость матраса, помнит резкий запах медикаментов и то, как пристально вглядывается в его лицо Луффи. Взгляд испытывающий, опасный, таким взглядом смотрят на врагов — не на накама.       В горле Зоро — сухой привкус железа, его тело — сплошной сгусток боли. Зоро хочет одного — закрыть глаза и заснуть, но боится прервать зрительный контакт, боится, что Луффи поймёт.       Но Луффи уже понял.       — Зоро, ты прикинь, — его тихий голос разрубает ночную тишину напополам: так меч Соколиного Глаза крушит громадные галеоны, — мне так легко и офигенно, будто я и не сражался.       — Ого, — неискренне выдавливает Зоро.       — Ага. Мне ни капли не больно. Веришь? Чоппер вот долго поверить не мог.       Зрачки Луффи — острые иглы, Зоро — выпотрошенная лягушка на лабораторном столе.       — Рад за тебя, — цедит сквозь зубы Зоро.       Сухость произнесённых звуков как наждачкой царапает его горло, а Луффи с несдержанной яростью вдавливает в его перебинтованную грудь ладони, и Зоро шипит от резкой боли.       Луффи грубо ведёт руками по его телу, царапая, раздирая покрытые бинтами раны в кровь, стирая кожу в мясо. Луффи ведёт руками и всё смотрит, смотрит — слава Богу, у самого Зоро в глазах всё расплывается.       — Луффи… — хрипло окликает он, но замолкает, не считает себя в праве попросить: «Прекрати», не считает себя в праве огрызнуться: «Дебила ты кусок».       Луффи роняет на него своё тело, выбивает остатки воздуха из лёгких, и Зоро закашливается, готовый эти лёгкие выхаркать, готовый умереть, если Луффи захочет.       — Больно? — спрашивает Луффи.       Он вдавливает себя в Зоро, втирается, впивается в него всем существом, он обнимает Зоро, и его объятия — стальной раскалённый обруч, изощрённая в жестокости пытка. Зоро почти слышит хруст своих рёбер, почти чувствует, как лопаются капилляры в глазах, почти давится кровью, почти теряет сознание.       — Ты сделал мне больнее, — шепчет Луффи в его ключицы, и Зоро дуреет от жара и злости. Луффи не должно быть больно: его боль — в переломанных костях Зоро, его боль — в пропитывающей бинты Зоро крови.       Зоро протискивает дрожащую от взбешенного бессилия руку между их телами, хватается за футболку Луффи — но не может его оттолкнуть. Луффи сам, липко, как клеем обмазанный, отдирается от его тела, нависает сверху, замирает. Ненадолго.       Когда Зоро перестаёт тяжело глотать воздух, Луффи наклоняет голову и касается губами его уха, щекочет рваным выдохом.       — Больше никогда, — приказывает он, — никогда не пытайся обменять свою жизнь на мою.       Зоро запоздало чувствует ладонью мокрое тепло: футболка Луффи пропитана его собственной кровью. Сердце Луффи бьётся дико, догоняя его собственное сердце.       Луффи поднимает голову, выжидающе молчит — а Зоро видит в его глазах океан боли темнее и глубже того, в который недавно нырял. Зоро с трудом не тонет в нём — и с трудом не отводит взгляд.       — Больше никогда, — глухо врёт он.