Хирургия

Комиссар Конвента Рене Левассер провел ночь в изматывающих сражениях с клопами. Проклятые твари, многочисленные и злобные, как австрияки, сначала имели очевидное преимущество в численности состава и едва не сожрали представителя народа заживо, но Левассер был стоек, как истинный француз-республиканец, и в конце концов одержал убедительную победу. Правда, это случилось уже на рассвете, и победитель поспешил лечь, чтобы поспать хотя бы пару часов перед тем, как навалятся обычные дневные заботы. Воздух был напоен благоуханием клопиной морилки, и Левассер закрыл себе нос и рот носовым платком, завязав его кончики на затылке. Поспать ему не удалось. Вскоре с улицы послышался визг пил, грохот молотков и голоса рабочих. Выглянув, Левассер увидел, что прямо у него под окнами сколачивают какой-то деревянный помост. Заинтригованный комиссар, забыв про сон, принялся следить за строительством. Чем дальше, тем более знакомые очертания приобретало возводимое на площади сооружение, и Левассера это сильно тревожило. Когда на деревянном помосте возникли два высоких столба, никаких сомнений уже не осталось. Путаясь в подоле ночной сорочки, Левассер бросился в соседнюю комнату, где обитал его коллега в миссии. Несмотря на ранний час, Эли Лакост не спал и, также как Левассер за минуту до того, торчал у окна, наблюдая за строительством. - Лакост! – закричал Левассер, пинком распахнув дверь. – Что это делается, черт побери, а?! - А, это вы, Левассер? – Эли Лакост отвернулся от окна и наградил напарника удивленным взглядом. – Доброе утро. Что это у вас на лице? - Что?.. – Левассер рассеянно провел рукой по лицу и нащупал носовой платок, который забыл снять, сдернул его и нетерпеливо отбросил в сторону. – Это так, ничего… Объясните мне лучше, что творится у нас под окном? Что это строят? - А вы не узнаете? – Лакост усмехнулся. – Это то, что ждет нас обоих, если не придумаем что-нибудь с этой проклятой дорогой. Забавно, не находите? Я просил прислать кирки и лопаты, а нам прислали гильотину. Можете считать меня параноиком, Левассер, но я усматриваю в этом намек. - Вы паникер, а не параноик, - буркнул Левассер. Как врач, он стоял за точность диагноза. – Вы что, ни о чем больше не можете думать? Не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты. - Вы напрасно воображаете, будто вас это не касается! – закричал Лакост ему вслед. – Дорога – это ваша забота, точно так же, как и моя! Левассер! Вы слышите меня?! Он вышел в коридор следом за коллегой и тут же споткнулся о груду барахла. - Не топчите мои вещи, сделайте одолжение, - Левассер выглянул своей из комнаты и добавил в кучу еще несколько предметов. - Что вы делаете? – спросил Лакост озадаченно. - Я переселяюсь. – Левассер принялся перетаскивать вещи. - Не желаю жить в комнате с видом на гильотину. Чертовски жаль бросать обжитое помещение, к тому же, я там повывел всех клопов, но лучше уж клопы, чем эдакий пейзаж за окном! Почему эту штуковину решили возводить именно у нас, мне интересно?! Ах, да, главная площадь в городе, как-никак… - Ну-ну, - снова взялся за свое Лакост, - продолжайте в том же духе, храните свою безмятежность, и настанет день, когда вам придется любоваться гильотиной не из окна, а с более близкого расстояния. Левассер закатил глаза и мысленно досчитал до десяти. Затем подошел к коллеге и ласково взял его за руки. - Друг мой, вы просто переутомились, и у вас разыгрались нервы. Прошу вас, успокойтесь и взгляните на ситуацию здраво: никто не строит дороги зимой, это абсурд. - Объясняйте это Сен-Жюсту, а не мне, – огрызнулся Лакост. - С удовольствием объясню, как только он здесь появится. Ну, что вы на меня так смотрите? Я уверен, что Сен-Жюст вполне воспринимает человеческую речь. - Вы что, - заорал Лакост, - до сих пор не поняли?! Он хочет расправиться со мной за то, что я когда-то встал у него на пути! Дорога – это только предлог! Я же вам объяснял уже тысячу раз! Левассер в самом деле тысячу раз слышал эту волнующую историю. Сначала коллегой Лакоста в миссии был Бодо - пикантное сочетание, с учетом того, что Бодо был дантонистом, а Лакост близок к левым. Но Левассер и раньше не раз замечал, что комиссарские дуэты часто составляются по принципу противоположности взглядов и характеров. Очевидно, это делалось для того, чтобы комиссары не дружили, а, напротив, ревниво следили друг за другом, писали доносы и выискивали друг у друга грешки, но в случае с Лакостом и Бодо такой расчет не оправдал себя – они жили душа в душу и даже сумели оказать организованное сопротивление Сен-Жюсту, когда тот попытался ими командовать. Конфликт назревал давно, но первое время выражался в косвенных пакостях друг другу (Сен-Жюст и Леба сняли генерала Гоша с поста командующего – Лакост и Бодо его назначили, Сен-Жюст и Леба сделали распоряжение о дополнительных реквизициях – Лакост и Бодо это распоряжение отменили), однако личное столкновение было лишь вопросом времени, и поводом для него стала дорога на Мобеж, точнее, ее отсутствие, а еще точнее – то, что ее, по мнению Сен-Жюста, должны были построить Лакост и Бодо, причем сейчас же, немедленно, бросив все прочие дела. Кончилось тем, что когда Сен-Жюст прибыл в департамент, где распоряжались его противники, дабы произвести инспекцию недостроенной дороги, Бодо предписал ему убраться восвояси в двадцать четыре часа под угрозой ареста. Так как Бодо и Лакост согласно декрету Конвента обладали чрезвычайными полномочиями на вверенной их заботам территории, а Сен-Жюст здесь был никто, ему пришлось уехать. Однако победители вскоре поняли, что совершили страшную ошибку. Они слишком долго находились вдали от Парижа, перестали следить за политическими процессами и поэтому поначалу плохо представляли себе реальное влияние своего врага и его возможности по части порчи жизни неугодным лицам. Комитет общественного спасения стал подозревать Лакоста и Бодо в саботаже. Когда в качестве примера саботажа всплыла история с дорогой на Мобеж, стало окончательно ясно, откуда дует ветер. Опальных комиссаров взял под защиту Лазар Карно, который был дружен с Бодо. Он-то и дал им простой совет: написать Конвенту, что дорога уже построена. Предполагалось, что сам Карно отправится зимой в миссию в Северную армию, заодно лично проинспектирует состояние пресловутой дороги и засвидетельствует факт постройки. Лакост и Бодо возблагодарили небо, решив, что спасены. Но вскоре до них дошел слух, что в Северную армию поедет вовсе не Карно, а Сен-Жюст. Потянулись дни томительного ожидания. Бодо регулярно ездил в Реюньон и встречал там парижских курьеров, направляющихся на фронт. С этими курьерами Карно тайно сообщал последние известия: «Мужайтесь, друзья, едет Сен-Жюст». Или: «Гроза миновала: еду я». Последний раз Бодо вернулся из такой поездки счастливым. - Радуйтесь, дорогой друг! – провозгласил он. – Робеспьер на нашей стороне! - Что-о?! – изумился Лакост, не склонный верить в подобные подарки судьбы. - Ну, разумеется, я не хочу сказать, что он поддерживает персонально нас, - объяснил Бодо. – Скорее всего, ему нет до нас никакого дела. Но, если верить Карно, он хочет оставить Сен-Жюста в Париже. А это значит… - …Это значит, что пронесло! – договорил Лакост. – Выпьем, Бодо! Некоторое время спустя Бодо все же собрался в Реюньон еще раз, желая окончательно удостовериться, что опасность миновала. Из этой поездки он не вернулся. Несколько дней встревоженный Лакост разыскивал своего коллегу, не представляя себе, куда он мог запропаститься. Наконец пришло сбивчивое письмо, в котором Бодо сообщал, что внезапно заболел и был вынужден по этой причине срочно вернуться в Париж. Скоро пришло также письмо из штаба Северной армии, проливающее свет на необъяснимую болезнь Бодо. В этом письме интересовались судьбой дороги на Мобеж, и подписано оно было Сен-Жюстом и Леба. О предательстве Бодо Лакост не мог вспоминать без приступов бешенства. Этот сукин сын – сразу видно, дантонист, оппортунист, продажная шкура! – сначала втянул его, Лакоста, в конфликт с Сен-Жюстом, а потом умыл руки, оставив его в одиночестве отвечать за все! Получил в Реюньоне письмо от Карно, в котором говорилось, что непоправимое случилось, и тут же умчался в Париж под предлогом болезни, даже не потрудившись предупредить товарища! Левассер тоже считал поступок Бодо исключительно свинским, хотя именно благодаря этому свинству сбылась его мечта – он наконец-то получил назначение в миссию, которого давно добивался в Конвенте. Его просьбы долго оставались без внимания, но в связи с внезапной болезнью Бодо срочно понадобился комиссар в пару Лакосту, и наивно счастливый Левассер, не догадываясь, в какое дело впутывается, незамедлительно выехал в Саверн. Он застал Лакоста в состоянии апатии. Тот в ожидании неизбежной расправы махнул рукой на все и проводил свое время главным образом в пьянстве. Собственно, Левассер прибыл как раз вовремя – только его вмешательство спасло Лакоста от настоящего запоя. Ему удалось привести коллегу в чувство, и они вместе взялись за работу, которой было, как всегда, невпроворот. Но даже среди этой адской беготни Лакост не мог забыть о дороге на Мобеж – это положительно была его навязчивая идея. Левассер старался об этом не думать, а в минуты, когда Лакосту удавалось заразить его своей паникой, убеждал себя, что уж он-то тут точно ни при чем, он же приехал совсем недавно и не может отвечать за строительство дороги, которое началось до его назначения в миссию, а главное - он не ссорился с Сен-Жюстом и у того нет никаких причин сживать его со свету. Вообще же, досадно было наблюдать здесь, в Саверне, то, от чего Левассер надеялся сбежать, когда покидал Париж, - озлобление, страх и незримую тень гильотины. Он наивно полагал, что на фронте думают только о победе и работают для нее, однако ж вот, пожалуйста, - среди зимы идет строительство никому не нужной дороги, которое уж никак не поможет Лакосту сохранить свою голову, даже будь дорога каким-то чудом построена, ибо если верно то, что Сен-Жюст собрался его изничтожить, то неужели этот изобретательный юноша не найдет другого предлога? И все же Левассер не сдавался. Он отправился в миссию, чтобы быть полезным, и довольно быстро изыскал для себя такую возможность. Началось все с того, что он еще в пути из Парижа оказал услугу везшему его кучеру – вскрыл ему чирей. Некоторое время спустя тот же кучер разыскал Левассера в Саверне и предъявил гражданину комиссару второй чирей. Верный клятве Гиппократа, Левассер и на этот раз взялся за ланцет. Затем потянулись и другие пациенты. Начав со вскрытия чирьев и удаления зубов, Левассер постепенно перешел и к более сложным случаям. Сначала люди стеснялись обращаться к комиссару, но постепенно осознали, что он гораздо умелее всех местных коновалов вместе взятых, а главное, не берет платы. Левассер теперь не выходил из дома без докторского чемоданчика, потому что не знал, где его найдет очередной страждущий. Больше всего Левассера радовала возможность проявить себя в основной специальности – он был хирургом-акушером. Уже два новых жителя Саверна появились на свет при содействии комиссара, и на подходе был третий – случай, обещавший быть самым сложным во всей его практике. Гражданку Жюли Бланшар шестнадцати лет от роду чудом вытащила из петли ее свекровь Катрин Бланшар. Так как Жюли находилась на последнем месяце беременности, у старшей женщины возникли вполне объяснимые опасения за жизнь ребенка, и она в панике бросилась к комиссару Левассеру. Юная гражданка Бланшар, узнав, что ее будет осматривать мужчина, объявила, что живой не дастся, и принялась отбрыкиваться с энергией, несколько неожиданной для находящейся на сносях женщины. Левассер заставил старшую гражданку Бланшар держать будущую мать и решительно задрал юбки последней так высоко, что подол закрыл пунцовое от стыда, искаженное бессильным гневом полудетское личико. Пока Жюли плакала и причитала, что после эдакого позора не сможет показаться на глаза своему Мишелю, комиссар удостоверился, что ребенок не пострадал. Когда Жюли успокоилась после осмотра, он спросил, что заставило ее попытаться свести счеты с жизнью. Бедное дитя разрыдалось, ломая руки. Оно само не могло толком объяснить, почему отчаяние, копившееся понемногу все эти долгие девять месяцев беременности, вдруг овладело ею с такой силой. Ее снедала тревога за мужа, который был на фронте. Она соскучилась по своим родителям, жившим в соседней деревушке, но не могла навестить их, потому что не было денег. Ее пугали перебои с продовольствием, и она боялась, что не сможет прокормить малыша. Но главное, она была нервна, как многие беременные женщины, переносила свое положение тяжело, а мысль о близящихся родовых муках наполняла ее таким ужасом, что в конце концов она решила: лучше умереть, чем жить в ожидании пытки, которую она все равно, скорее всего, не перенесет. Левассер, как мог, постарался успокоить Жюли. Он описал ей радости материнства, которые заставляют позабыть любые страдания, перенесенные в родах, напомнил о том, что новорожденный ребенок будет жить не где-нибудь, а в прекрасной республике будущего, и произнес зажигательную речь о долге каждой патриотки – рожать новых солдат для отчизны. Но Жюли успокоилась только ценой клятвенного обещания, что в решительный миг комиссар будет рядом с ней и не допустит, чтобы случилось что-то дурное. Левассер клялся, что обязательно придет, откуда бы его ни вызвали, хоть из штаба армии. Впрочем, прибавлял он, напустив на себя беспечный вид, гражданка Бланшар вполне может справиться и без его помощи. Она зря боится, она сама увидит, как все просто и легко получится. Однако сам Левассер, усыпляя этими оптимистическими речами пациентку, ясно видел, что легко и просто не получится. Жюли была маленькая, худенькая, с хрупким недоразвитым тазом. Она, в сущности, сама была еще ребенком – куда такой рожать? Левассер понемногу собирал материал для доклада, посвященного проблемам акушерства в свободной республике, который планировал сделать в Конвенте, и, глядя на Жюли, окончательно убеждался в необходимости законодательного запрета на вступление в брак для женщин моложе восемнадцати лет. А то выскакивают замуж четырнадцати-пятнадцатилетние дуры, которые даже ребенка выносить не в состоянии! Левассер знал, что покушается на традицию, что у многих его коллег в Конвенте неприлично юные жены, но вид хрупкого тельца Жюли Бланшар с пугающе огромным животом заставлял его чувствовать свою незыблемую правоту. Эли Лакост тем временем продолжал мучиться с дорогой на Мобеж. Он почернел лицом, похудел, ночами его изводили кошмары. Но этот энергичный человек был не из тех, кто станет смиренно ждать неминуемой погибели, ничего не предпринимая. О нет, он искал выход и в конце концов его нашел. - Вы сошли с ума, - заявил Левассер, когда коллега поделился с ним своей идеей. - Можете придумать что-нибудь получше? – оскорбился Лакост. – Ах, нет? Ну так молчите. - Но это авантюризм чистой воды! - Это военная хитрость, а не авантюризм. - Вас выведут на чистую воду, будет хуже. - Не выведут, я все предусмотрел. Левассеру не хотелось спорить. К тому же, его опять ждали больные. Он надеялся лишь на то, что Лакост, поразмыслив здраво, сам откажется от своего безумного проекта. Но тот вскоре явился к нему и сунул на подпись постановление о поголовной мобилизации на строительные работы всех жителей Саверна, включая женщин и детей. - Я не стану это подписывать! – возмутился Левассер. – Выгнать на работу в такой холод женщин и детей – просто преступление! Вы, может, решили заделаться рабовладельцем? - Но вы должны подписать! – наседал Лакост. – Нас двое, приказ имеет законную силу, только когда он подписан нами обоими. Мы должны считаться друг с другом! - Считаться друг с другом, говорите? Превосходно, я не желаю иметь никакого отношения к вашим бредовым затеям и прошу вас впредь с этим считаться. Все же Лакосту удалось как-то протащить свое постановление без подписи коллеги. Если кто-то из обывателей Саверна и заметил, что приказ не имеет законной силы, никто не осмелился сказать об этом вслух. Прокламация недвусмысленно грозила смертной казнью дезертирам и уклонистам, а новенькая гильотина, возвышавшаяся на главной площади местечка, добавлялся веса этим посулам, и обыватели покорно потянулись с кирками, лопатами и тачками на недостроенную дорогу. Зима шла на убыль, и иногда начавшийся паводок уничтожал все результаты многодневных трудов. В иные дни, впрочем, ударяли такие морозы, что лопаты гнулись о мерзлую землю. Порой многострадальную дорогу заваливал снег, а когда он стаивал, работать приходилось по колено в воде. Левассер едва успевал лечить обморожения, ревматизмы и различные травмы. Однажды вечером Лакост с торжествующим видом ворвался в гостиничную комнату, где его коллега делал перевязку одному пожилому жителю Саверна, который пострадал при строительстве, саданув себе заступом по ноге. - Мы закончили! – объявил он. – Дорога в идеальном состоянии, теперь ни дна сволочь не придерется! Я только что оттуда, проехался верхом и в карете и прошелся пешком. - Куда вы лезете, Лакост?! – рассердился Левассер, аккуратно оборачивая бинтом ступню пострадавшего гражданина. – У вас сапоги в грязи, и вы несете эту грязь сюда, а у меня – видите?! – операция! Лакост, пробурчав что-то вроде «ах, вообразите себе!», отошел в дальний угол. Левассер закончил бинтовать ногу и дал пациенту подробные инструкции: - Бинты менять трижды в день. Рану протирать губкой, намоченной в теплой воде. Приходите ко мне к концу недели, если начнется нагноение – то бегите сразу, не дожидаясь конца недели. Все ясно? Тогда чего вы ждете? Гражданин, уже одевшись, замешкался у порога, смущенно поглядывая на Левассера, и наконец решился – извлек из-за пазухи сверток, в котором, судя по очертаниям, находилась пара куриных яиц. - Это еще что?! – замахал руками Левассер. – Уберите сейчас же! - Я это, гражданин комиссар, от чистого сердца, - ответил с достоинством гражданин. – Я так рассуждаю: негоже это, когда доктор работает забесплатно. Хоть немного, а все же надо что-то за труды дать. - Вот балбес, - пробормотал Левассер в сторону и возвысил голос: - К вашему сведению, уважаемый, я получаю депутатское жалование, а платит его мне кто? Народ Франции, то бишь вы. Поэтому идите с миром, можете считать, что вы со мной расплатились. - Клянусь вам, Левассер, вы самый большой оригинал, которого я когда-либо видел! – заявил Лакост, когда пациент ушел со своим подношением и они с Левассером остались одни. – Вы что, правда воображаете, что вам платят депутатское жалованье за то, что вы тут вырезаете чирьи и ставите клистиры? - Когда меня избрали в Конвент от департамента Сарт, - ответил Левассер совершенно серьезно, - я дал клятву быть полезным моим согражданам всеми средствами, какие только есть в моем распоряжении. Тогда я наивно полагал, что как депутат могу быть более полезен, нежели как врач. Теперь же я надеюсь врачебным искусством хоть немного восполнить тот вред, который нанес согражданам в качестве депутата. – Он немного помолчал. – Увы, я отлично сознаю, что, голосуя за чудовищные по своей жестокости постановления, вотируя кровожадные декреты и аплодируя всяким мерзавцам, вещающим с трибуны, я нанес куда больше вреда целым слоям населения, чем теперь приношу пользы, леча отдельных лиц. Но так я, по крайней мере, утешаюсь тем, что делаю хоть что-то полезное. - Но это полная чушь! – возразил Лакост. – Все мы делаем что-то полезное. И если мы вынуждены иногда идти на крутые меры, то лишь потому, что они полезны и в будущем принесут плоды. Как вы с вашей хирургией – ведь вы, в конце концов, причиняете пациентам боль и нередко пускаете кровь при лечении, но делаете это для их же блага. - Подобные сравнения всегда смешны в устах человека, не имеющего отношения к медицине, - заметил Левассер. – После хирургического вмешательства люди избавляются от страданий и испытывают облегчение. А испытал ли кто-нибудь облегчение после принятия, к примеру, закона о подозрительных? После хоть одной казни на гильотине накатило ли на кого-нибудь облегчение? Я что-то не слышал о таких случаях. – Он хотел уже уйти, но вдруг повернулся к Лакосту и прибавил: - Вы никогда не задумывались о том, как нас с вами запомнят жители департамента после завершения миссии? Я буду счастлив, если меня вспомнят добрым словом хоть некоторые из моих пациентов. А вы оставите память о себе благодаря тому, что заставили местных жителей строить дорогу под страхом смертной казни. Лакост только пожал плечами. Главное, что он добился своего, и какая разница, что о нем подумают местные жители? Они своего счастья не понимают, идиоты. Им же совершенно невыгодно, чтобы его, Лакоста, отозвали в Париж как провалившего миссию, ведь в этом случае они наверняка попадут под власть Сен-Жюста, а уж тогда их ждут такие сомнительные удовольствия, что строительство дороги покажется им пикничком на взморье. Все познается в сравнении. Это, что бы там ни утверждал этот сумасшедший Левассер, та же хирургия: лучше сразу отрезать палец, чтобы потом не пришлось оттяпать всю руку. Лакост завершил свое строительство как раз вовремя: не прошло и двух дней, как он получил письмо, извещающее его, что Сен-Жюст и Леба возвращаются в Париж, а на обратном пути собираются завернуть в Саверн и посмотреть на дорогу. Лакост только усмехнулся: пусть едут, он готов. Прибытие супостатов Левассер наблюдал из окна гостиницы. Забрызганная грязью дорожая карета, влекомая взмыленными, загнанными лошадями, с шумом влетела на главную площадь Саверна, и из нее выгрузились двое субчиков в одинаковых плащах с пелеринами и треуголках с трехцветными плюмажами. Из окна Левассер не мог различить лиц, но Сен-Жюста узнал безошибочно по чеканной походке и вызывающе прямой осанке. - Сядьте! – зашипел за его спиной Лакост, который за письменным столом притворялся корпящим над бумагами. – Нечего пялить глаза в окна, а то они заметят и решат, что мы тут не работаем! Левассер отмахнулся и остался у окна. Минуту спустя прибежал гостиничный слуга с докладом: - Прибыли граждане Сен-Жюст и Леба! Лакост вышел навстречу с видом занятого, но радушного хозяина, у которого хоть дел и по горло, а все же он рад гостям. - Привет и братство, граждане! – возвестил он, стоя на верхней ступени лестницы. Сен-Жюст стоял у подножия лестницы, но все равно впечатление было такое, что это он смотрит на Лакоста сверху вниз. - Судя по вашему энтузиазму, Лакост, - процедил он сквозь зубы, - на сей раз мы можем не опасаться, что вы выпроводите нас из департамента под угрозой расстрела. Лакост деланно рассмеялся. - Будет вам вспоминать старые ссоры, гражданин Сен-Жюст! Конечно, мы с коллегой в то раз погорячились, но, ей-богу, лишь потому, что нас больно задели ваши упреки и подозрения. Уж казалось бы, нас никак нельзя упрекнуть в недостатке патриотического рвения, однако ж… - Вы докладывали в Комитет общественного спасения, что дорога на Мобеж построена, - промолвил Сен-Жюст все тем же холодным невыразительным голосом. Нельзя было даже сказать, что он перебил Лакоста, так как он, судя по всему, вообще его не слышал. – Это действительно так? - Гражданин Сен-Жюст! – Лакост даже воздел руки к небесам в знак негодования. – Вы опять меня обижаете! Как могу я, по-вашему, докладывать в Комитет, если… - Готова ли дорога или нет? В этот момент Левассер, который вышел вслед за Лакостом и скромно стоял рядом, почувствовал почти непреодолимое желание скинуть сверху на этого спесивого сопляка что-нибудь тяжелое. Лакоста определенно снедало схожее желание, и он с трудом удержал на лице свою фальшивую улыбку, когда ответил: - Ну разумеется, готова! Левассер не испытывал симпатии ни к одному из членов Комитета общественного спасения, но не мог не видеть, что, к примеру, у Барера толпа друзей, Карно или Ленде все искренне уважают, Кутон многим кажется славным малым, и так далее. Даже Робеспьер, хотя и был не слишком приятен в общении, мог нравиться, особенно на не слишком близких дистанциях. Однажды, входя в зал заседаний Конвента, Левассер уронил свой портфель и рассыпал бумаги, и именно Робеспьер, случившийся поблизости, весьма любезно помог ему эти бумаги собрать (правда, собирая, не удержался от искушения сунуть в них нос, но это были уже издержки робеспьеровской натуры). Сен-Жюста же невозможно было представить собирающим с пола бумаги для кого бы то ни было (кроме того же Робеспьера, разумеется). Он был вечно надут как индюк, постоянно исполнен мрачной подозрительности и так откровенно упивался своим могуществом и способностью внушать страх окружающим, что не вызывал симпатии ни у кого, за исключением разве что Филиппа Леба, но Леба был абсолютно святая душа, склонная симпатизировать каждому встречному, и, судя по всему, трагедией всей его жизни была как раз невозможность всем симпатизировать и необходимость ненавидеть врагов, которых день ото дня становилось все больше. Кажется, даже Робеспьера Сен-Жюст раздражал, хотя то и скрывал это ради существующего между ними альянса. И чем больше Левассер смотрел на Сен-Жюста, тем лучше понимал Лакоста и, кажется, начал даже склоняться на сторону коллеги в затеянной им авантюре. Лакост меж тем предложил гостям разделить с ними братскую трапезу. Как заметил наблюдательный Левассер, при виде «братской трапезы» на столе лицо Филиппа Леба на мгновение разочарованно вытянулось. Зная, что пожаловавшая к ним в гости парочка помешана на Спарте и ее нравах, Лакост распорядился подать как можно более скромный обед. Обычно их с Левассером рацион был гораздо разнообразнее и обильнее, но Лакост боялся упреков в том, что они обжираются, пока народ голодает, и, кажется, несколько перестарался. Во всяком случае, Леба, при всех его спартанских вкусах, определенно рассчитывал на что-то посущественнее. Зато Сен-Жюст оказался на высоте и, несомненно, заслужил бы похвалу самого Ликурга, поскольку даже к той малости, которую ему дали, почти не притронулся. Впрочем, Левассер был склонен объяснять это не столько подлинной умеренностью в еде и питии, сколько болезнью. Сен-Жюст выглядел неважно – лицо землистого цвета, глаза тусклые и красные от недосыпа, и, всегда такой юный и свежий, он, казалось, даже постарел. Наметанным глазом Левассер определил, что Сен-Жюст страдает от сильных болей. Временами его голос начинал звучать слабее, и он прикрывал глаза, словно борясь с очередным приступом. Левассер шепотом поинтересовался у Лакоста, не знает ли тот, чем более Сен-Жюст, и Лакост так же шепотом ответил, что понятия не имеет, но от души желает, чтобы болезнь, если таковая действительно имеет место быть, оказалась смертельной, и пусть этот мерзавчик поскорее скончается в страшных муках, причем, желательно, на его, Лакоста, глазах. Однако Левассер еще не достиг таких степеней неприязни к Сен-Жюсту, чтобы она отбила в нем готовность исполнить врачебный долг. - Что с вами, Антуан? – спросил он участливо. Сен-Жюст дернулся от фамильярного обращения по имени, но Левассер посмотрел на него спокойно и дружелюбно, словно говоря: «Вы сначала молоко утрите с губ, юноша, и уж потом кидайте на меня эти возмущенные взоры. И вообще, у нас ведь всеобщее братство, не забывайте». - Вы о чем? – осведомился Сен-Жюст предельно холодно. - Я вижу, что вы нездоровы, - объяснил Левассер. – Что у вас? Мигрень? Или нечто иное? - Я в полном порядке, отозвался Сен-Жюст, подразумевая интонацией, что вряд ли Левассер сможет похвастаться тем же, если не перестанет задавать дурацкие вопросы. - У меня есть опиумная настойка, - неустрашимо гнул свое Левассер. – Несколько капель помогут снять боль. - Мне не нужна ваша настойка, - отрубил Сен-Жюст, не потрудившись даже из простой вежливости прибавить слова благодарности. - Скажите, гражданин Лакост, как вы сумели построить дорогу за столь короткий срок? – послышался вдруг голос, и Левассер, меланхолически жевавший хлебную корку, едва не подавился, осознав, что это сказал Филипп Леба. За все время, что они с Сен-Жюстом пробыли здесь, Леба и разу рта не раскрыл, и, заговори вдруг кошка, греющаяся у очага, или цветок в горшке на подоконнике, Левассер вряд ли удивился бы сильнее. Лакост же обрадовался вопросу и принялся в красках расписывать, как жители департамента в патриотическом порыве все как один вышли на строительство и работали не зная отдыха, с пением «Марсельезы», пока дорога не была построена. - Местные жители? – переспросил Сен-Жюст с глубоким недоверием. – Помилуйте, от них же никакого проку на подобных работах! – И он подлился своим собственным опытом. В свою первую миссию он пытался заставить обывателей Страсбурга заново мостить улицы, ставшие совершенно непроезжими, так как в течение нескольких революционных лет никто не думал о том, чтобы чинить мостовые. И что же? От такой прекрасной идеи пришлось отказаться, ибо обыватели, к физическому труду по большей части непривычные (молодые сильные мужчины, годные для такой работы, в основном были в армии), работали медленно и плохо, портили строительные материалы и инвентарь и отлынивали под разными предлогами. - Это, вероятно, оттого, что вы были с ними слишком суровы, гражданин Сен-Жюст, - заметил Лакост. – Вы ведь позволите мне такую маленькую дружескую критику? Увы, представители народа часто ведут себя в своих департаментах точно на завоеванной территории, среди не смирившихся озлобленных врагов. А между тем, граждане, это вовсе не враги, - он назидательно поднял палец. – Это тот самый народ, которому мы служим. Лично я веду себя со своими согражданами как с братьями. Я всегда доступен, всегда открыт любым жалобам и просьбам. Там, где иной на моем месте прибегнул бы к мерам устрашения, я воздействую личным примером. – И Лакост принялся долго и цветисто рассказывать, как он облагодетельствовал свой департамент и как его здесь любят, точно отца родного. – А мой коллега, - прибавил он, указав на Левассера, - тратит свои редкие досуги на то, чтобы лечить больных, точно обыкновенный доктор, с тою лишь разницей, что Левассер работает бесплатно, и даже самый неимущий бедняк найдет у него помощь. Собственно, во всем рассказе Лакоста только последнее заявление и было правдой, а все остальное – настолько наглой ложью, что Левассер физически страдал, слушая ее. Но он молчал, считая, что, как ни отвратительно это беспардонное вранье, а все же пришельцы заслуживают того, чтобы им подобным образом вешали лапшу на уши. - Все равно, - заявил Сен-Жюст, - я не поверю, пока не увижу дорогу собственными глазами. - Вы не только увидите, но и сможете прокатиться по этой дороге, - пообещал Лакост. – Хотя, не скрою, ваше недоверие для меня несколько обидно. - Пока вы не сделали ничего, чтобы мое доверие заслужить, - незамедлительно отреагировал Сен-Жюст. Раньше у Левассера был план: незаметно от Лакоста отвести Сен-Жюста в сторонку и все откровенно объяснить ему насчет дороги. Но теперь он начал сомневаться, что Сен-Жюст с пониманием отнесется к откровенному признанию. Леба казался вменяемым человеком, но Лвассер понимал, что вести переговоры следует не с ним. В конце концов, он решил понадеяться на удачу. Лакост все предусмотрел, может быть, действительно пронесет? А потом, к лету, как и собирались первоначально, они без шума и спешки достроят эту несчастную дорогу… Было неприятно участвовать в такой дурно пахнущей афере, но иного выхода Левассер не видел. Лакост собирался сопровождать визитеров в поездке по новой дороге, но Сен-Жюст недвусмысленно дал ему понять, что в его обществе никто не нуждается. Тогда Лакост подсунул им своего кучера, втайне строжайше проинструктировав его, каким путем следует везти гостей. Сен-Жюсту он объяснил, что и собственный кучер уснул так крепко и казался таким усталым, что он, Лакост, верный своей всегдашней заботе о людях, решил его не будить. Сен-Жюст ничего не заподозрил. Правда, когда они с Леба уже отъезжали, их кучер едва не испортил все дело, выскочив из гостиничной кухни (где он вовсе не спал, а заигрывал со служанкой), вопрошая, куда это граждане комиссары собрались без него. «Проклятый дурень!» - простонал Лакост. Но Сен-Жюст из окна кареты бросил на возницу равнодушный взгляд, явно не придав значения этому явлению, и экипаж умчался. Левассер успел расслышать, как Леба спрашивает Сен-Жюста: - Но мы же не поедем в Мобеж, правда, Антуан? Это слишком далеко. Проедем пару миль - и назад, ладно? Лакост, тоже слышавший эти слова, загоготал. - Бедные мальчики! Откуда вам знать, что по этой дороге вы не только до Мобежа, но даже до О-Барра не доедете? Счастливого пути вам, ребята! Левассер тягостно вздохнул. Теперь он являлся соучастником, и на душе у него было неспокойно. Оставалось только черпать надежду в несокрушимой убежденности Лакоста в успехе предприятия. Отдохнувшие лошади бежали резво, экипаж шел легко, не проваливаясь в выбоины и не подскакивая на ухабах. Филипп Леба, во время своей поездки по фронтам привыкший к разбитым дорогам, непролазной грязи и беспощадной тряске, поминутно выглядывал в окно, чтобы убедиться, что они действительно едут, а не стоят. - Невероятно! – воскликнул он наконец. – Если на свете есть идеальная дорога, то это она. - Могут же построить, когда захотят, - буркнул Сен-Жюст. – А помнишь, как Лакост с Бодо дружно орали, что, дескать, дорогу невозможно построить до лета? Бестолочь Карно наметил из-за них наступление через Валансьен. Заставлять свежие части делать такой крюк! Чтобы они устали, еще не дойдя до фронта, что ли?! Но теперь наш Лазар может подтереться своими любовно нарисованными картами – армия пойдет напрямик! - А мне даже немного жаль, - признался Филипп. – Повезут здесь орудия – разобьют такую прекрасную дорогу… - Предлагаешь накрыть ее по всей длине стеклянным колпаком и никого на нее не пускать? – едко осведомился Сен-Жюст, который уже не первый день встречал в плохом настроении. Впрочем, для плохого настроения у него были самые веские причины. Они с Филиппом возвращались в Париж из Северной армии. Сен-Жюст был даже слегка обескуражен: вторая миссия на фронт – и ни одного ранения. Это уже становилось просто неприличным. Чего доброго, пойдут разговорчики всякие… Он мечтал о настоящем боевом ранении. Разумеется, не о тяжелом, которое надолго приковало бы его к постели. И желательно не в ногу, чтобы не пришлось ковылять на костылях. Рана в плечо или в руку – вот это было бы авантажно. Руку можно подвязать трехцветным шарфом, как это некогда сделал генерал Гош, хотя у него была не рана, а простая царапина, мог бы обойтись и обыкновенным бинтом, симулянт чертов… Сен-Жюст видел себя на трибуне Конвента с отчетом о миссии – одна рука держит листочки с докладом, другая покоится на груди, перевязанная трехцветным шарфом. Видел, какими заботами его окружают в доме Дюпле, как барышни все вместе усаживают его на диван и заботливо подкладывают подушки, чтобы ему было удобнее, и как Робеспьер поминутно с тревогой спрашивает: «Антуан, тебе правда не больно?» И Карно, который никогда не был на фронте, никогда больше не посмеет возражать человеку, участвовавшему в боях и проливавшему кровь… Сен-Жюст лез под пули с лихостью, пугавшей Леба, но все было тщетно: ни одной царапины. Зато, словно в насмешку над мечтами о боевом ранении, у него начал болеть зуб. Сначала он просто ныл, что, конечно, раздражало, но было еще терпимо. Сен-Жюст решил, что дотерпит до Парижа, где отдастся в руки сведущего врача, а пока обходился припарками и примочками. Но припарки и примочки помогали все меньше, зуб же теперь именно болел – свирепо и беспощадно, не давая забыть о себе ни на минуту. После одной бессонной ночи Сен-Жюст не выдержал и пошел сдаваться в госпиталь. Но в госпитале решили, что комиссар явился с проверкой. Жаловаться на зубную боль дрожащим от страха людям было как-то неловко. Сен-Жюст вообще не мог рассказать о своем зубе никому, даже Филиппу. Больной зуб – это было так нелепо и банально, так мелко и недостойно, что казалось унизительным. Поэтому Сен-Жюст терпел молча, предоставляя окружающим строить любые догадки по поводу того, почему его характер, никогда не бывший особенно легким, в последнее время сделался просто невыносимым. Ему самому было стыдно, что такой пустяк, как больной зуб, может так на него повлиять. А как же мужество? Как же выдержка и стойкость? Страдать от зубной боли было недостойно героя, и Сен-Жюст боролся со своей слабостью, никому о ней не рассказывая, не прося ни сочувствия, ни снисхождения. - Что с тобой творится, Антуан? – в который раз спросил Филипп. - Ничего, - отозвался Сен-Жюст, мрачно отвернувшись. На самом деле, сегодня он был как никогда близок к тому, чтобы лишиться мужества. Они с Филиппом проделали долгую дорогу до Саверна, и на каждом ухабе, коих на пути было не счесть, при каждом толчке Антуану казалось, что в десну ему вонзается раскаленное сверло. Он промучился всю дорогу, будучи не в состоянии найти покойную позу. Малейшее движение отдавалось в многострадальном зубе. Уснуть было невозможно. Думать о чем-либо, кроме зуба, - тоже. Преодоление боли требовало постоянной сосредоточенности, и Сен-Жюст был готов ненавидеть любого, кто приставал к нему с разговорами, от этой сосредоточенности отвлекая. Ему казалось, что в полном одиночестве выносить пытку было бы легче. Даже молчаливый Филипп выводил его из себя, а Лакоста за его сегодняшние разглагольствования стоило бы просто задушить. Левассер тоже отличился – вздумал лауданум предлагать, сволочь, заставляя тем самым Сен-Жюста бросать душевные силы, которых и без того почти не осталось, на то, чтобы отказаться. Ведь Левассер наверняка не ограничится тем, чтобы просто дать опиумную настойку, он ведь будет выспрашивать, что болит. К тому же, Сен-Жюсту гордость не позволяла принять что-то из рук одного из этой подозрительной парочки – Лакоста и Левассера. Тем временем экипаж вдруг остановился на перекрестке. Кучер шевельнул поводьями, принуждая лошадей повернуть. - Что такое? – недовольно спросил Сен-Жюст, которого остановка опять вырвала из состояния сосредоточенности. - Возвращаться пора, граждане, - ответил возница. Позднее, вспоминая это происшествие, Филипп всякий раз поражался, сколь многое зависело от слов кучера. Сформулируй тот свой ответ иначе, более мягко, а еще лучше, спроси он разрешения, Сен-Жюст бы вряд ли возражал. Они ведь уже подумывали об обратной дороге. Но, услышав это «возвращаться пора», Антуан мгновенно встал на дыбы. - Что?! Это кому пора возвращаться?! А ну, давай дальше! - Дальше нельзя, - заявил не отличающийся разговорчивостью кучер. - Ах, нельзя! – вскинулся Сен-Жюст. – Вот что, милейший, можно или нельзя – решаем мы с гражданином Леба, ясно? Мы собираемся ехать дальше. - Но следующий перекресток будет через десять миль, не раньше. До тех пор мы не повернем: вон чего делается на обочинах, - кучер кивнул на грязные лужи, стоявшие по обеим сторонам дороги. – Застрянем еще, чего доброго. -Может, ну его, Антуан? – забеспокоился Филипп. – Десять миль – это далеко, а еще обратная дорога… - Мы. Поедем. Дальше, - отрезал Сен-Жюст. Он был в холодной ярости. Что за черт: у него так болит зуб, а эти двое еще спорят с ним! Кучер будет решать, куда ехать представителям народа, - каково?! Возница молча сидел на козлах, не делая больше попыток повернуть, но и не торопясь выполнять приказ. Филипп видел, что перед ним стоит тяжкая дилемма. Антуан видел неповиновение. - Как ваше имя? – спросил он с опасной вкрадчивостью. - Жан Брезе, - буркнул кучер. - Очень хорошо. Скажите мне, гражданин Брезе, почему вам так не терпится вернуться? Может быть, вы хотите поскорее попасть под трибунал, который вас ждет непременно, если мы сию секунду не поедем дальше? Кучер жестоко страдал. - Гражданин Лакост не велел везти вас дальше, - признался он наконец. – Велел непременно развернуться на этой развилке и возвращаться. - Я главнее гражданина Лакоста, - сообщил Сен-Жюст. – Можете сослаться на меня, если он потребует объяснений. Ну так как, мы поедем? Или, может быть, вам, гражданин Брезе, голова ваша мешает? Если вам тяжело ее носить, так и скажите, я найду способ избавить вас от этой ноши. С козел донеслось бурчание, в котором, если прислушаться, можно было разобрать имя мадам Сен-Жюст, матери комиссара, да и мадам Леба тоже досталось, хотя ее-то сын сидел молча. Но все же кучер хлестнул лошадей, и карета покатила вперед. - Почему люди ничего не хотят делать по-хорошему? – риторически вопросил Сен-Жюст. – Почему их надо непременно заставлять и запугивать? Что этот остолоп, - кивком головы он показал, что имеет в виду кучера, - что Лакост зашевелились и соизволили исполнить свой долг, только когда их припугнули гильотиной. А потом они еще будут рассказывать мне, что я, видите ли, слишком суров! Филипп смолчал. Антуан много раз объяснял ему, как важно, чтобы приказы выполнялись беспрекословно и неукоснительно. Если хоть раз спустил кому-то – все, считай, что твой авторитет утрачен. Но все же Филиппу казалось, что авторитет Сен-Жюста достаточно высок даже в тех департаментах, где формально распоряжаются другие комиссары, и ему не обязательно так уж настаивать на выполнении своих приказов, особенно когда выполнение чревато неудобствами для самого Сен-Жюста и его скромного коллеги. Филипп полагал, что лишние десять миль даже по такой прекрасной дороге будут совершенно ненужной нагрузкой, и если уж им с Антуаном суждено даром проводить время, лучше бы они остались в гостинице и выспались. Однако они не проехали не только десяти, но даже двух миль. Не успели миновать перекресток, как начались ухабы и колдобины. Когда карету первый раз по-настоящему тряхнуло, комиссары, привыкшие к мягкой езде и расслабившиеся, едва не свалились с сидения. Сен-Жюст, парализованный новой вспышкой боли, не смог даже выругаться. - Что за дьявольщина?.. – пробормотал Филипп, выглянув в окно. Тут карета провалилась в яму. Угрожающе заскрипели рессоры. На дне ямы стояла грязная талая вода, брызгами обдало оконные стекла. Кучер безжалостно нахлестывал лошадей, и они вытащили карету на пригорок – но, как оказалось, лишь для того, чтобы провалиться в следующую яму. - Ага… - протянул Сен-Жюст. – Ну-ка, посмотрим на дорогу, которой так гордится гражданин Лакост. – Он стукнул эфесом сабли в стенку кареты, подавая кучеру сигнал: - Вперед! И поживее! На сей раз кучер принял приказ с похвальным рвением. Видимо, одного упоминания о трибунале для него оказалось достаточно. Но, к его отчаянию, двигаться «поживее» не получалось. Лошади с трудом тащили экипаж по густой глубокой грязи сквозь ухабы и рытвины. Кучеру пришлось спрыгнуть с козел и везти лошадей под уздцы, но это помогало мало. - Вернемся, - наконец не выдержал Филипп. – Все уже ясно, дальше ехать не обязательно. - Здесь не повернуть, - отозвался кучер. – Справа и слева – болото, провалимся – век не выберемся. - И… что теперь делать? – спросил Филипп, начиная ощущать легкое беспокойство. - Ехать дальше, ясно дело. Искать сухо место или дорожную развилку. Окна кареты были залеплены густым слоем грязи, но сквозь маленький просвет Филипп видел, что сухое место в обозримом будущем им не светит. - Значит, нам остается еще десять миль, - произнес он упавшим голосом. - Я ведь предупреждал вас, граждане представители, - заявил кучер, распахнув дверцу кареты и заглянув внутрь. – Я ведь сразу вам сказал, что пора домой. Вы сами заставили меня ехать дальше. - Предупреждал он! – взорвался Филипп. – Если бы ты сразу нам сказал, что нас ждет, стали бы мы тебя заставлять! - Разве ж я знал?! – возмутился кучер. – Я никогда здесь не был, откуда мне было знать, что здесь такая дорога?! Мне сказали только, что вас нельзя везти дальше того поворота, а там уж не мое дело! - Что толку препираться? – спросил Сен-Жюст равнодушно. – Едем дальше, ищем сухое место. И он снова умолк, занятый обдумыванием того, что сделает с Эли Лакостом по возвращении. Завезти бы его сюда, выкинуть из кареты и заставить выбираться вплавь!.. Они так и не нашли сухое место. Протащившись еще немного по бездорожью, карета безнадежно застряла. - Вылезайте, граждане, - объявил кучер, распахнув дверцу. - То есть как вылезать?.. – растерялся Филипп, высовываясь из кареты и оглядывая небольшую рощицу, затопленную паводком. Деревья стояли в воде, на голых ветвях орали вороны – глумливо, словно понимали, в каком положении оказались граждане комиссары, и злорадствовали. Кругом не было ни души. - Очень просто, - буркнул кучер, вновь растерявший всякий пиетет. – Я буду выпрягать лошадок, так что выбирайтесь. Пошевеливайтесь, я не могу тут стоять по колено в воде, только прострела мне с вами не хватало. Сен-Жюст отстранил Леба и спрыгнул с подножки прямо в жидкую грязь, нимало не заботясь о своих щегольских начищенных сапогах. - Мы пойдем назад пешком, - объявил он. – Так будет быстрее. - И то верно, - согласился кучер. И Сен-Жюст зашагал, не оглядываясь, в обратном направлении – по колено в луже, плащ волочится за ним по грязи. Филипп последовал за ним, сперва стараясь ступать как можно аккуратнее и подбирая край плаща, чтобы не запачкать. Но потом он осознал тщетность этих усилий, махнул рукой и принялся месить грязь, не глядя под ноги. Лакост рассчитывал, что поездка Сен-Жюста и Леба по новой дороге займет не более двух часов. Когда пошел третий час, а их все не было, Лакост забеспокоился, но, поразмыслив здраво, объяснил задержку тем, что эта парочка маньяков наверняка едет очень медленно и ищет, к чему бы придраться. Но вот пошел четвертый час. Лакост начал бегать из угла в угол. На пятый час он начал биться головой об стенку. Левассер же старался не поддаваться унынию. Им доложили, что прибыли обозы для фронта, и он как и в чем не бывало предложил коллеге поехать пересчитывать доставленное добро. - Вы что, издеваетесь?! – заорал Лакост. – Какое мне теперь дело для этих обозов? Пусть Сен-Жюст пересчитывает, когда вернется! Теперь он будет всем заправлять в департаменте! – и он снова завел свое: - Черт побери, где же их носит? Может, они утонули к бесам?.. Ох, хоть бы и правда утонули, вода разлилась хорошо… Махнув рукой, Левассер отправился за обозами в одиночестве. Когда он вернулся, Лакоста не было. Ему сообщили, что гражданин Лакост велел запрягать и уехал, а куда, не сказал. Левассер усмехнулся. Этого и следовало ожидать. Забавно, конечно, что Бодо и Лакост, заварившие всю эту кашу, смылись, оставив отвечать за все единственного человека, который ни в каких конфликтах с Сен-Жюстом не участвовал. Впрочем, не станет же Сен-Жюст сводить счеты с ни в чем не повинном Левассером! Подумав так, комиссар поспешил ухватиться за эту счастливую мысль. Прибыл курьер, вручи корреспонденцию. Левассер в одиночестве уселся у очага и принялся распечатывать письма, думая о том, что если Сен-Жюст и Леба не вернутся до утра, придется организовывать поиски. Тут-то они и появились. Ввалились в гостиницу, с головы до ног покрытие жидкой грязью, которая стекала на пол с их плащей. Леба в пути ухитрился оступиться и свалиться в глубокую лужу и теперь стучал зубами от холода. - Где Лакост? – осведомился Сен-Жюст, подойдя к Левассеру и опершись рукой в мокрой перчатке о его стол, отчего на бумагах остался отчетливый отпечаток грязной пятерни. - Уехал в Реюньон осматривать новый госпиталь, - ответил Левассер, чувствуя необходимость сохранять лицо, невзирая на обстоятельства. - Проклятый трус, - бросил Леба устало. Всю дорогу они с Антуаном изощрялись в проклятиях в адрес Лакоста и придумывали для него кары, причем проекты Филиппа – редкий случай – были едва ли не кровожаднее проектов Сен-Жюста. Но, устав как собака, промокнув и промерзнув до костей, он словно перегрел. Если бы Лакост и был дома, он, пожалуй, не нашел бы даже, что ему сказать. - Это гнусно, - голос Филиппа звучал почти жалобно. – Даже по отношении к врагу такой обман был бы гнусностью, а уж по отношению к товарищам, которые делают с тобой одно дело… - Не смешите, - вдруг вырвалось у Левассера. – Разве вы явились сюда как наши товарищи? Если мы с вами действительно делаем одно дело, какого черта вы мешали нам с Лакостом работать и домогались с таким маниакальным упорством постройки этой дороги, нужной, по большому счету, только вам двоим? - Не нам, гражданин Левассер, - возразил с достоинством Леба. – Она нужна республике. - Позвольте мне усомниться в том, что республике действительно нужна эта несчастная дорога любой ценой и непременно среди зимы. Ваше стремление во что бы то ни стало настоять на своем и лишний раз продемонстрировать всем, кто здесь хозяин, вступило в неразрешимое противоречие со здравым смыслом. В сложившейся абсурдной ситуации любой поступи бы так же, как Лакост. Да, вам, наверное, обидно сознавать, что вас хотели провести как малых детей, но вы ведь и вели себя точно малые дети – топали ногами и кричали: «Хочу! Хочу! Хочу дорогу на Мобеж!» Вот вас и попытались успокоить. - Вы хотите сказать, что тоже участвовали в этой афере? – вдруг вмешался Сен-Жюст. Левассер заморгал, поняв, что выдал сам себя. Впрочем, едва ли не обремененный избыточным благородством Лакост станет его выгораживать. Он выдаст коллегу, не задумываясь, и потащит его за собой на эшафот. Лучше уж признаться сразу. - Я знал о ней, - ответил Левассер, стараясь говорить спокойно. – Не участвовал, но знал. - То, что вы не участвовали, вас нимало не оправдывает, - заявил Сен-Жюст. - Я знаю, - легко согласился Левассер. – Надеюсь, справедливый революционный суд надо мной и Лакостом заменит вам дорогу на Мобеж, которую все равно никто не построит раньше лета. - Я не ждал от вас такого, - покачал головой Леба. – Я думал, вы порядочный человек. - Интересно, - хмыкнул Левассер, - как я должен был поступить, чтобы остаться порядочным в ваших глазах? Выдать вам с потрохами Лакоста и его планы, спася тем самым свою шкуру? - Вы должны были предупредить нас не ради своей шкуры, а ради того, чтобы мы не попали в ловушку! – возмутился Филипп. – Вы хоть понимаете, что мы могли и не выбраться оттуда до утра?! - Это послужило бы вам хорошим уроком, - откликнулся Левассер. – А как вы хотели? Если уж ты затычка в каждой бочке, будь готов к любым неожиданностям. - Довольно, - вмешался Сен-Жюст. – Ваша роль, Левассер, в это деле нам вполне ясна, и будьте уверены… В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел задыхающийся от быстрого бега, взмокший мальчишка лет десяти. Не обращая ни малейшего внимания на Сен-Жюста и Леба, он кинулся к Левассеру. - Гражданин комиссар! – глазенки круглые и возбужденно вытаращенные, голосок пронзительный. – У Жюли началось! По опыту Левассер знал, что роды, даже ожидаемые, всегда застают врасплох как саму мать, так и прочих причастных лиц. Если на улице глухая ночь, если доктор занят с другой пациенткой, если в доме полно гостей, если беременная в кои-то веки решила выйти из дома и прогуляться немного – будьте уверены, что вот тут-то оно и случится, это уж такой закон природы. Но даже ко всему привычный Левассер не мог не признать, что Жюли Бланшар выбрала совсем уж неудачное время для того, чтобы разродиться. Однако делать было нечего. Он обещал Жюли, что придет, и не мог сейчас ее предать. - Беги к ним! – крикнул Левассер мальчику. – Скажи, что я сейчас приду, а они пока пусть поставят на огонь большой котел – слышишь, самый большой, пусть не жалеют дров, понадобится много горячей воды! Пусть достанут толстую веревку и натянут над кроватью, чтобы она за нее держалась… Ну, ты понял, надо привязать к столбикам кровати… А впрочем, черт с ним, я сам покажу, как надо. Пусть еще приготовят тонкую бечевку, уксус и губку. И полотенец, полотенец побольше! Чистых, непременно чистых, а не какого-нибудь тряпья! Последние слова Левассер выкрикнул уже на бегу, торопливо поднимаясь по лестнице в свою комнату, где хранился докторский чемоданчик. Сен-Жюст и Леба молча обменивались встревоженными взглядами, не понимая, что происходит. Что за тревога? Неужели австрияки прорвали линию фронта и оказались в окрестностях Саверна?! Но при чем тут тогда веревки и полотенца? Маленький посланец уже припустил обратно, но Филипп успел догнать его в дверях. - Что случилось? – спросил он, схватив мальчишку за шиворот и развернув к себе. - Жюли Бланшар рожает! – выпалил мальчик. – Пустите меня, гражданин, я спешу! Ловко вывернувшись из рук Филиппа, он убежал. Филипп еще минуту потерянно смотрел ему вслед. Левассер слетел по лестнице вниз, держа в руках чемоданчик и накидывая плащ. Он был похож на настоящего доктора, спешащего по вызову, только полосы триколора у него на поясе мелькали, когда раскрывались полы плаща. Сен-Жюст заступил ему дорогу. - Левассер, вы что, рехнулись? Или вы отправились в миссию в качестве повивальной бабки? - Знаете, что, юноша? – ответил Левассер спокойно. – Идите вы к черту. Отодвинув Сен-Жюста плечом, он вышел за дверь. Комиссар Конвента Рене Левассер вопиющим образом нарушал комендантский час. Шел третий час ночи, а он неторопливым прогулочным шагом шествовал по улицам Саверна, иногда останавливаясь, чтобы приложиться к фляге с жутчайшим самогоном (который сам же запретил производить и продавать). Он считал, что может позволить себе это. Появление на свет ребенка – всегда чудо, но сегодняшние роды были чудом вдвойне, если не втройне. Сначала все шло ужасно – настолько ужасно, что Левассер несколько раз вынимал из чемоданчика акушерские щипцы – орудие, к которому не прибегал ни разу за всю свою практику. Иные доктора хватались за щипцы при малейшем затруднении, и дело почти всегда заканчивалось плохо если не для ребенка (хотя новорожденные тоже нередко получали различные увечья), то для матери, которая либо умирала от неизбежной кровопотери, либо оказывалась на всю жизнь больной и неспособной к деторождению. Левассер усвоил от своих учителей, что щипцы применимы только в совершено безвыходной ситуации, когда жизни ребенка угрожает опасность. Жизнь маленького гражданина Бланшара в ту ночь оказывалась под угрозой несколько раз, и Левассер брал щипцы, но, подумав о том, каково будет рядовому Мишелю Бланшару, где-то на бескрайних фламандских равнинах бьющемуся с австрийцами, узнать, что его шестнадцатилетняя жена умерла или осталась калекой, подарив жизнь единственному ребенку, - снова клал щипцы в чемоданчик, бормоча себе под нос: «Подождем еще немного». И все прошло естественным путем. В награду за перенесенные муки Жюли получила несколько капель лауданума. Она уже засыпала, но, когда старшая гражданка Бланшар попыталась взять из ее рук туго спеленатый сверток, она не отпустила его, крепче прижала к груди и так и уснула со слабой улыбкой. Гражданка Бланшар еще раз попыталась взять ребенка у спящей, но Левассер остановил ее: - Оставьте. - А вдруг она придавит маленького во сне? – усомнилась женщина. - Никогда, - ответил Левассер убежденно. – Она мать, с ней он в такой безопасности, как нигде. Воспоминание об улыбке мадонны, игравшей на губах Жюли, когда она уснула, прижимая к груди новорожденного сына, грело его, когда он шел по пустынным темным улицам сквозь пелену ледяного весеннего дождя. Пожалуй, в те минуты он был не менее счастлив, чем она. Гостиница встретила его темными окнами: свет везде был погашен. Только в общей зале в большом очаге слабым огнем горели толстые поленья. Там сидел Филипп Леба и пытался высушить свои сапоги. Они с Сен-Жюстом не собирались делать долгую остановку в Саверне, рассчитывая посмотреть дорогу и ехать дальше, поэтому весь свой багаж Филипп отправил вперед. Антуан, сохранивший при себе часть своего гардероба, одолжил другу чистую сорочку и сюртук, которые оказались тесны, и швы угрожающе трещали при малейшем резком движении. Сапоги же Антуана на Филиппа не налезли вовсе, и тому оставалось только сушить свои собственные. Услышав, что открылась дверь, Леба обернулся. Левассер пребывал в такой эйфории, что напрочь забыл о пресловутой дороге на Мобеж и разыгравшейся перед его уходом к роженице сцене. - Мальчишка! – сообщил он с таким торжеством, словно был уверен, что Филипп непременно разделит его радость. – И какой здоровый, канальчонок! А как он заорал в первый раз – чуть стекла не вылетели! Левассер скинул плащ, непринужденно уселся рядом с Филиппом, поставил на пол чемоданчик, извлек из кармана флягу и протянул ему. - Хотите? Слегка ошеломленный напором, Филипп почти машинально взял флягу и сделал глоток. Самогон обжег гортань, дыхание перехватило, и из глаз ручьем потекли слезы. - Я не люблю хвастаться, - продолжал Левассер, заботливо хлопая задыхающегося Филиппа по спине, - но редкий доктор на моем месте справился бы с таким случаем, а уж если бы они обратились к повивальной бабке, как собирались сначала, то попросту угробили бы и мать, и дитя. Вообще должен вам сказать, я не знаю большего зла, чем все эти повивальные бабки, деревенские знахарки и прочие темные, невежественные старухи, которые пичкают несчастных рожениц сомнительными травяными отварами, заставляют их глотать пепел, оставшийся от сожженных бумажек с молитвами, надевают им на шею дурацкие амулеты и бормочут всякие заклинания… Ужасно то, - продолжал он, увлекаясь, - что сами женщины, даже самые образованные и лишенные предрассудков, охотнее обращаются к этим ведьмам, чем к нам, докторам медицины. Какие они сцены устраивают, как только к ним подойдешь! Краснеют, бледнеют, падают в обмороки, отказываются отвечать на простейшие вопросы, не говоря уж о том, чтобы позволить себя осмотреть. А их мужья! В начале практики, когда я был еще совсем зеленый юнец, был у меня случай: один супруг меня два не убил, когда застал осматривающим его жену. - Я его вполне понимаю, - признался Филипп. Тема родовспоможения была ему совсем не чужда: уезжая в миссию, он оставил дома свою обожаемую Бабетт на пятом месяце беременности. Слушая Левассера, он тоже постепенно забыл о дороге на Мобеж. – Можете считать меня ретроградом и жертвой предрассудков, но я тоже убью любого мужчину, который сунется к моей жене, будь он хоть трижды доктор медицины. - А если трудные роды? – вкрадчиво осведомился Левассер. – А если неправильное положение плода? Тогда, я вас уверяю, молитвы и амулеты помогают слабо. Знали бы вы, сколько подобных вам мужей раскаялись в своей щепетильности, когда стало слишком поздно! Левассер не удержался и рассказал несколько случаев из своей и чужой практики, слушая которые, Филипп позеленел. - Довольно, - взмолился он, ерзая на стуле. – Вы меня убедили. Все, как только вернусь в Париж, сразу же приведу к жене хорошего доктора. - Ну вот, еще один убежденный, - вздохнул Левассер с удовлетворением. – Жаль, что я могу проповедовать только с глазу на глаз с будущими отцами. Если бы я мог рассказать об этом в Конвенте!.. У меня уже почти готов доклад. Только захочет ли славное Собрание слушать доклад об акушерстве? Мы сейчас более озабочены тем, как отнимать у людей жизни, нежели тем, как дарить их. Повисло молчание, которое Филипп минуту спустя прервал вопросом: - Вы только акушерством занимаетесь, гражданин Левассер? - Отнюдь нет, - ответил Левассер, - я хирург. А здесь, в Саверне, я вообще оказываю любую врачебную помощь, даже за рамками своей специальности – если это в моих силах, конечно. Но почему вы спрашиваете? - Я подумал… - Филипп был смущен и говорил нерешительно. – Может быть… вы согласитесь осмотреть Антуана? - А что с ним? - Не знаю, - Филипп покачал головой. – Он мне не говорит. Но я чувствую, что он нездоров, сильно нездоров. Возможно, конечно, это просто моя мнительность. - Едва ли, - возразил Левассер. – Я тоже заметил, что с ним что-то не в порядке. У него болезненный вид. - Больше всего меня пугает то, что он молчит о своей болезни, - признался Филипп. – Может быть, он болен чем-то серьезным и не хочет меня пугать? Как вы считаете, гражданин Левассер, что с ним может быть? - Меня не учили ставить диагнозы на глазок, - отозвался Левассер. – Если хотите, можем пойти к нему сейчас и разобраться. – Он подхватил с пола чемоданчик. – Главное – убедить его согласиться на осмотр, потому что он, кажется, не очень-то мне доверяет. Сен-Жюст был у себя. Он сказал Филиппу, что пойдет спать, но зуб болел так, что невозможно было не только уснуть, но даже просто лежать в постели. Пришлось встать и долго и бесцельно мерить шагами комнату. Затем молодой человек присел к столу, решив воспользоваться вынужденным бодрствованием для того, чтобы начать набрасывать доклад о миссии, но чертов зуб не давал сосредоточиться. Оставалось только снова встать и ходить из угла в угол. Раздался стук в дверь. - Входи, Филипп, - устало откликнулся Антуан, уверенный, что это Леба. Но тот вошел не один, а в сопровождении Левассера. - Что вам угодно? – осведомился Сен-Жюст неприветливо, плотнее запахиваясь в халат. - Антуан, - начал Филипп смущенно, - ты ведь нездоров, я же вижу. Тебе нужен доктор. - Нет, - отрезал Сен-Жюст. – И нянька мне тоже не нужна – это тебе, Филипп, к сведению. - Никогда прежде я не встречал человека, с таким упорством отвергающего любые попытки помочь ему, - вздохнул Левассер. – Боги, конечно, горшков не обжигают, но вы-то, Сен-Жюст, пока еще вроде бы человек и вполне можете заболеть, ничего унизительно для вас в этом нет. - Слушайте, - Сен-Жюст деланно рассмеялся, - что я должен сказать или сделать, чтобы вы наконец успокоились на мой счет и поверили, что я ничем не болею и не нуждаюсь в ваших заботах? Как только мне будет надо, я сам обращусь к доктору. Благодарю вас обоих, спокойной ночи. - Что ж, отпирайтесь дальше, - усмехнулся Левассер. – Я начинаю думать, что у вас какая-то неприличная болезнь, если вы ее скрываете так тщательно. Бледные щеки Сен-Жюста порозовели. - Что?! Да как вы… - Антуан, - взмолился Филипп, - ты все же расскажи, а? Даже если это неприличная болезнь – ничего страшного, мы все поймем. Неприличные болезни – они как раз очень серьезные, передаются по наследству и все такое. - Да нет у меня никакой неприличной болезни! – закричал Сен-Жюст, потеряв терпение. Ему вдруг пришла в голову мысль: а если все-таки признаться? Они сами убедятся, что его недомогание яйца выеденного не стоит, и оставят его в покое. – Просто у меня немного зуб побаливает, - бросил он небрежно. – Вот и все. - Ах, зуб болит! – Левассер махнул рукой. – Это же пустяки. Удалить его, и все. - Разумеется, - кивнул Сен-Жюст и даже соврал для полного успокоения общественности:- Завтра же я обращусь… - Зачем завтра? – перебил Левассер. – Я могу сделать это прямо сейчас. Дело приняло совершенно ошеломляющий оборот. Сен-Жюст даже отступил на шаг. - Вы? – переспросил он недоверчиво. - А почему бы и нет? – Левассер обезоруживающе улыбнулся. – Я врач, как вам известно. - Но я… э-э-э… не хотел бы вас утруждать. - Мне это будет в удовольствие, - улыбка Левассера сделалась еще шире. Он действительно с величайшей радостью повыдергивал бы Сен-Жюсту все зубы, а не только один. Видимо, тот прочел это желание в его лазах, потому что снова попятился. - Но в Саверне наверняка есть местный доктор, я мог бы обратиться к нему. - Здесь два доктора, - подтвердил Левассер. – У одного медвежьи лапищи, которыми он вам извлечет не только зуб, но и всю челюсть в придачу. А второй – слабосильный старичок, который просто не справится с вашими зубами, которые у вас, насколько я могу судить, в прекрасном состоянии и, стало быть, сидят крепко… ну-ка, посмотрим. Левассер ловко разжал Сен-Жюсту челюсти (это заняло у него не больше секунды, было очевидно, что его умелые пальцы привыкли к такой работе) и без всяких церемоний заглянул в рот. - Ну да, так я и думал, - изрек он. – Отличные зубы. Вы с ними до ста лет проживете. Однако где же тот зуб, который вас беспокоит?.. Ага, вижу его, голубчика. Левассер нащупал зуб пальцами и резко дернул. Жертва заорала. - Дьявол! Что вы делаете?! - Я просто смотрю, - объяснил Левассер невинным тоном. – Не бойтесь. - Я вовсе не боюсь! – заявил Сен-Жюст оскорблено. - Ну вот и отлично. Будьте умником, сядьте сюда, - Левассер толкнул пациента в кресло, - и откройте рот пошире. Леба, - он обернулся через плечо, - откройте мой саквояж и достаньте щипцы. Филипп открыл докторский чемоданчик и нерешительно заглянул внутрь. Там, аккуратно разложенные по кармашкам и отсекам, зловеще поблескивали различные пугающие приспособления – какие-то кривые ножи, ланцеты, шприцы для отсасывания гноя и господь знает что еще. Филиппа передернуло от одного вида этих орудий. Где же здесь щипцы? - Не эти! – закричал Левассер, когда Филипп извлек из саквояжа акушерские щипцы – тем самые, с которыми едва не познакомилась Жюли Бланшар. – Вы что, не видите, какого они размера? Сен-Жюст, который при виде огромных зубастых щипцов почувствовал дурноту и осознал с пугающей ясностью, что, как это ни позорно, лишится чувств, если к его особе будет применен этот предмет, явно перекочевавший в докторский чемоданчик из арсенала святой инквизиции, - при последних словах Левассера испустил отчетливый вздох облегчения. Между тем Филипп, понукаемый Левассером, достал маленькие щипцы. - А теперь идите сюда, - скомандовал Левассер. – Будете мне помогать. - Но я ничего не умею… - пролепетал Филипп, бледнея. - Но подержать-то своего друга вы хотя бы сможете? Возьмите его подмышками и держите крепче, когда я буду дергать, только и всего. Ничего сверхъестественного. Филипп гораздо охотнее согласился бы на то, чтобы ему самому вырвали зуб, чем ассистировать при этой ужасной операции. Он осторожно обхватил Антуана поперек груди, стараясь не причинять боли, хотя, конечно, любая боль, которую мог бы причинить он своим захватом, не шла ни в какое сравнение с той, какая ждала Сен-Жюста совершенно гарантированно. - Вам, между прочим, повезло, - любовно ворковал Левассер, шуруя пальцами во рту пациента. – Вы расстанетесь с коренным зубом… - Проклятье! – вырвалось у Сен-Жюста. - Спокойно, я его расшатал, осталось всего ничего… Итак, вы расстаетесь с коренным зубом, а ведь это мог бы быть передний. Щипцы, Леба, быстрее!.. Это серьезно испортило бы вашу улыбку, молодой человек. Да держите его, черт побери, Леба!.. А взамен вы приобрели бы восхитительную шепелявость. Представляете себе, как звучали бы ваши речи в Конвенте? Сен-Жюст откликнулся на это соображение чудовищными ругательствами, которые, впрочем, можно было разобрать весьма приблизительно, поскольку рот у оратора был занят. -А теперь внимание, - сказал Левассер Филиппу. Но тот все равно оказался не готов к такому мощному рывку и упустил Антуана. Пациент и хирург сверзились на пол. Сен-Жюст судорожно зажимал рот носовым платком, который стремительно пропитывался кровью. Левассер торжествующе потрясал щипцами, в пасти которых был зажат казавшийся таким крошечным белый зуб. - С первого раза! – провозгласил он. – Черт меня подери, приятно осознавать, что я на что-то еще гожусь как врач! Сначала такие роды, теперь еще и зуб удалил с первого раза. А вы, молодой человек, - обратился он к Филиппу, - хиловаты оказались. У меня, кажется, сюртук порвался из-за вас… - И точно, на сюртуке Левассера сзади образовалась большая прореха. Он пошарил в чемоданчике, достал пузырек с опиумной настойкой и сунул Филиппу в карман. -Дадите это вашему другу перед сном. Три капли, не больше, ясно? На рассвете Левассера, спящего крепким сном честно заслужившего свой отдых человека, кто-то довольно грубо растолкал. Продрав глаза, тот увидел над собой Лакоста – бледного, небритого и трясущегося. - Я думал, вы на пути в Париж, - пробормотал Лакост охрипшим со сна голосом. - В Париж? Кой черт мне там делать? – истерически взвизгнул Лакост. У него сначала в самом деле была мысль ехать в Париж, но он довольно быстро передумал и, проколесив всю ночь по окрестным дорогам, все же вернулся в Саверн – больше ехать было некуда. - Но ваш друг Бодо именно там нашел убежище. - Вы издеваетесь?! За Бодо заступился Дантон, а кто заступится за меня? В Париж меня и так отвезут – под конвоем. За добровольную явку я едва ли получу поощрение. Ну, какие у вас новости? - Новости?.. Да, кстати, у меня есть для вас сувенир. – Левассер вылез из постели и, пошарив в ящике стола, вытащил какой-то крошечный предмет и протянул Лакосту. – Может быть, Сен-Жюст получит вашу голову, но утешайтесь тем, что вам тоже достанется какая-то часть его. На ладонь Лакоста легло нечто круглое и белое, что он сперва принял за пуговицу. - Это еще что? – спросил он озадаченно. - Зуб Сен-Жюста, - ухмыльнулся Левассер. – Пусть он будет вашим талисманом. Сделайте себе ладанку, положите в нее этот зуб, немного щепок с эшафота, соломы со дна корзины и, если достанете, пудры с парика Робеспьера, и это принесет вам удачу и даже, глядишь, оправдательный приговор. - Издевайтесь, издевайтесь, - буркнул Лакост. – Верно говорят, что все врачи циники. Но послушайте, как вам удалось раздобыть этот зуб? Левссер принялся рассказывать, но так и не довел рассказ до конца, потому что в комнату, после деликатного стука, заглянул Филипп Леба. На Лкоста он не обратил никакого внимания, словно его тут и не было. - Доктор, - позвал он, сам не заметив, что употребил то обращение вместо привычного «гражданин Левассер», - я не знаю, что случилось. Антуан спит, и я никак не могу его разбудить, а ведь нам уже ехать пора. - Пойдемте, посмотрим, - забеспокоился Левассер, надевая халат. Лакост пошел за ними следом. Сен-Жюст не может проснуться, забавно. Может, этот чертяка Левассер дал ему какое-нибудь снадобье? Врачи, они могут такое провернуть. Лакост вспомнил одно дело об убийстве десяти-пятнадцатилетней давности: некий врач убил человека, воткнув ему тонкую вязальную спицу в основание черепа. Никто не мог даже обнаружить рану, все сочли эту смерть естественной, и лишь какая-то немыслимая случайность помогла раскрыть преступление. Так что, может быть, гражданин Сен-Жюст и не проснется больше никогда? Левассер между тем переступил порог спальни гостей и, втянув носом воздух, сразу ощутил сильный запах опиумной настойки. Бутылочка с лауданумом стояла на столике возле кровати, на которой мирным сном спал Сен-Жюст. Она была пуста на четверть, хотя Левассер помнил, что отдавал ее почти полную. - Я дал ему три капли перед сном, как вы говорили, - объяснил Филипп, заметив, куда направлен его взгляд. – Но он спал беспокойно, и я дал еще три капли. Потом он начал как будто стонать или разговаривать во сне, и я накапал еще три капли… уже под утро. - Вы напоили его лауданумом, - сообщил Левассер невыразительно. – И еще удивляетесь, почему он не может проснуться. - И… он теперь всегда такой будет?.. – испугался Филипп. - До вечера, точно. Потом, когда проснется, ему будет плохо, - головная боль, тошнота и прочее, как при сильном похмелье. - Значит, мы сегодня не уедем? - Почему же? Уезжайте. Забирайте своего спящего красавца и несите в карету. Ему в таком состоянии все равно, где спать. Филипп сам одел своего друга, и они втроем – он, Левассер и Лакост – снесли бесчувственное, благоухающее опиумом тело к ожидавшему внизу экипажу. Левассер напоследок еще проинструктировал Филиппа: - Если его будет тошнить, убедите его блевать спокойно, не задумываясь о реноме. Я ведь его знаю, он терпеть будет, а это вредно. И пусть пьет побольше воды – просто воды, ясно? Он разжал челюсти спящего и заглянул ему в рот. - Заживает как на собаке. Он завтра уже забудет, что этот зуб у него был. - Спасибо вам, док… гражданин Левассер, - неловко сказал Филипп. - Оставьте, - отмахнулся Левассер, внутренне жалея, что Филипп поправился и не назвал его «доктором».