In blood and in flowers of flame

Кто видел чудовищ, никогда их не забывает - так рождаются легенды, падают в землю с людских дребезжащих в трусливом плаче прокушенных языков, прорастают после, чтобы жить вечно. Легенды об этих двоих ещё молоды, но способны вскрыть страхом заживо, свежуют глотки гейзерным кипятком, токсичным соком чакры Девятихвостого. Они знают, какое оно, пекло, на вкус. Золотой и Серебряный братья, обладатели четырех святынь Мудреца Шести Путей, воины страны Молнии - её ослепительный свет и оставляющий немым ужас. У чудовищ когти на виду, следить за ними - надежный способ обороняться. Их когти до поры спрятаны, они выпадами выпускают их, как жала, разнокалиберные, свои на каждую схватку. Тот, кто ушел от катан и кунаев, не должен заблуждаться, что спасся - им шеи взроют вогнутые зубцы Веревки ясности. Запретное слово целого мира на лезвии их клинка - треск человеческой плоти, вопли ужаса. Никому не уцелеть. Даже из нутра демона-лиса есть путь наружу, но челюсти Красной тыквы, сомкнувшись однажды, не выпустят уже никогда. Кто видел их в бою - счастливец, раз выжил. Спина к спине - как меч в ножны. - Твои справа, Гинкаку! - Понял, Кинкаку! Стремительная выкрутка мускул, неуловимая глазам скорость мощных тел - веер, сосуд и тесак как будто весят ничтожно поровну. Кровь, ссохшаяся в багряный песок, скрипит, стоит челюстям соединиться. Хмуро тяжелит надбровные дуги азарт, опьянение, одержимость боем. Они горят, дышат одной грудью, как дымом дышит факел. Битва - химера, которой они вскочили на спину, ухватили её за рога, направляют её, толкают, злят. Монстры им на один зуб. Они оба - рожденные во чреве вулкана, нечеловеческим давлением огранённые самородки. Они - сила, которой этот мир не переживет. Руки Гинкаку изодраны кровоподтеками; Кинкаку их зацеловывает, накрывает прорывы в коже широким языком. У этих зверей нет хозяев - только друг к другу они нежны. * Губы о губы - жарко, через вдох, тяжелый рык изнутри, как у дикой кошки. - Ты красивый, Гинкаку. - Ты тоже, Кинкаку. Красота их обоих заточенная, как клыки саблезубого тигра - замри, обреченный, любуйся, пока ещё не мертв. Они и сами очарованы друг другом: своей схожестью, близостью, заворожены и затянуты, как в собственную реликвию, в чувства один к другому. Они тоскуют друг по другу извечно, изнывают, мучаются, всякий раз изучают друг друга как впервые, вспоминая наизусть заученные углы локтей, контуры бедер, все слова и стоны, все признания и взаимные ласки. Целуют друг друга узорами: вниз по груди, огибая кругом ямку пупка - здесь ставят печатью замок, порабощая демонов, здесь же они клеймят друг друга трепетом взаимной любви. Кинкаку жмется щекой к татуировке Гинкаку, трется лбом об его висок, дыша надсадно, как после боя. Гинкаку повторяет кончиком носа полосы на щеках Кинкаку, пряча его тихие чувствительные стоны в углы рта. Они говорят - приглушенно, словно доверяют друг другу тайны. Они празднуют победы, упиваясь друг другом с нежностью морской пены, пористо обволакивающей песок, дрожью звонкой пыльцы, оперяющей сердцевину цветка. Любовью сонной продрогшей земли к первым прикосновениям лучей светила. Их тела созвучны одно другому, в каждом их движении, каждом жесте - принадлежание друг другу, единение. Восходящая луна над их головами пачкается солёно кровоточащим солнцем, будто ещё один противник, которого они победили. Гинкаку засыпает, замотав пальцы Кинкаку в волосы - наутро будет посмеиваться, подолгу их расправлять ласково, прерываясь на поцелуи. * Они не завоевывают - они разрушают, и весь мир у их ног, как старая карта, как пленник, ждущий приговора. Боль их беспомощнее, робее, а война их любит, воздает им почести топотом ног тех, кто спасается бегством. Они огромны, их шаги сотрясают остовы скал, они - стихийное бедствие, бесконтрольное, ярое, как Хвостатые. Они прокладывают себе дорогу через любую географическую широту, будь на их пути пески, океаны или сплошной камень. Они - тайфуны в человеческом обличье, они несут катастрофы, всё вокруг заражают, как ветер разносит пламя по соломенно-сухим полям, раздором и бедой, чтобы целоваться после на руинах чужих разоренных жизней. Мир шиноби знал много ярости и жестокости, но эти братья особенные среди его жутких детей - вся их одержимость хаосом, вся непримиримая жажда сражений плавится, ограняется, обретая, как драгоценный камень, новую форму под воздействием тепла, которым они оба мягко и бережно лелеют друг друга, согревают. Они без ума друг от друга, влюблены до ломоты под сердцем. Их улыбки, взгляды глаза в глаза - обезоруженные, взволнованные, в них - вся их привязанность друг к другу и неделимость. Кумогакуре им не дом, не убежище, не ярмо. Они сами, их союз, их общая мощь - дом для них обоих, то, чему дают клятву на крови. * Закат иссякает последними каплями воды с черепков разбитого сосуда. Горы здесь скатываются в океан, тормозят, вкапываясь рыхло в косую линию побережья разбросанными тут и там дикими лугами. - Спишь? А, Кинкаку? Колосья льна тянутся, делаясь уже, вверх, бледно-лиловые в предночном фиолетовом небе. - Нет, Гинкаку. Они засыпали засветло под одним плащом, накрепко друг у друга в объятиях. Гинкаку реагирует, как на угрозу, распахивает глаза - Кинкаку ворочался во сне, откинулся в сторону, расстояние между ними теперь в локоть. - Ты... далеко. Они сиротеют друг без друга, теряются, печалятся, ведь будешь тянуть, расслаивая, собственную кожу, захватив зубами - остановишься, заскулишь от режущей боли. Так и они - неразлучны, сплавлены в одно. Им холодно порознь, холод так нарастает над раной, прежде чем залить её доверху, обозначить все её края, рассказать владельцу, сколько потеряно плоти. Кинкаку тянется к Гинкаку, кладет голову ему на грудь. Вот так - спокойно, правильно. Только так и правильно. Золото и Серебро, легендарные герои, преступники - у них много имен. Друг для друга они - братья. Возлюбленные, смысл жизни. Яркий свет, каким ни один металл не сможет засиять. Рука в руке, грудью к груди, они оба большие, накрытые каминным жаром камни. А вокруг шум прибоя - дышит мерно, засыпает в ушах. - Я люблю тебя, Кинкаку. - А я тебя, Гинкаку. Об этом легенды тоже однажды расскажут.