Истина

В глазах Квай-Гона не было ни единой зацепки. Оби-Ван цеплялся за его взгляд, пытаясь прочесть в нём хоть что-нибудь. Приговор или понимание. Если он встретит первое, то умрёт, но он и так уже умирал, это долгое падение без опоры, полный тупиков лабиринт теней. Наверное, не следовало соглашаться на это задание. Но в действительности, у него ведь не было выбора? Совету не отказывают, если он посылает тебя притворяться, шпионить и совершать ужасные вещи над самим собой ради абстрактного всеобщего блага, хотя, разумеется, Оби-Ван в одиночку ещё слишком слаб, чтобы задумываться о всеобщем благе, ему по силам — принести ордену лишь капельку пользы, да и по силам ли? Запоздало ему в голову пришла мысль о том, что всё это было лишь спланированной проверкой. Несмотря на то, что Квай-Гон так и не вошёл в Совет, он имел на него большое влияние, он мог попросить… заронить мысль о том, что… Оби-Ван нуждается в подобном испытании. О том, что Оби-Вану нельзя доверять до конца. Но ведь ему можно, можно доверять! Он не сделал ничего преступного против совести и чести джедая, он никогда не предавал Орден, пусть даже сейчас в его руке был зажат меч, светящийся красно-алым. Это ничего не значило, но Квай-Гон не мог не думать иначе. Квай-Гон всегда был полон подозрений. Оби-Ван знал историю его бывшего падавана. Он не мог не сравнивать себя с Ксанатосом, но самым печальным было то, что Квай-Гон не мог не сравнивать его с Ксанатосом, и даже если сравнение оказывалось в пользу Оби-Вана, оно всё равно отравляло его. Я больше не беру учеников. Вы — мой последний шанс, мастер Квай-Гон. Вы не пожалеете, если согласитесь. Сейчас Квай-Гон, должно быть, жалел, корил себя за случайный акт сострадания, а может быть — может быть, даже повторял себе, что был прав, что предчувствие не обманывало его, что этот странный юнлинг не случайно оставался юнлингом так долго — были причины, по которым никто не хотел брать его себе в ученики. Если причины и были, Оби-Ван не знал их, но кто он такой, чтобы знать о себе всё? Квай-Гон сделал шаг вперёд. Оби-Ван остался стоять на месте, совершенно спокойный внешне, но где-то за пределами материального мира его тело сотрясалось в агонии. Ему оставалось подождать последние дни, в которые он должен был хранить тайну, всего несколько дней — но он не мог больше пережить ни одной минуты. Он так боялся, что учитель — нет, не бывший, он не мог вспоминать слово бывший — отыщет его раньше времени, встанет на его пути и вызовет на откровенность, и тогда Оби-Ван не сможет сдержаться и расскажет правду. Но Квай-Гон так и не задал ему ни одного вопроса. Он решил, что всё понял без лишних слов. Оби-Ван не мог винить его за это. Он стоял рядом с ситхом, и его ментальная связь была заблокирована, и отпечаток его Силы наверняка изменился, пока он изображал того, кем не являлся — ведь даже притворство никогда не проходит бесследно. Оби-Ван не мог винить Квай-Гона, но где-то в самой глубине своих мыслей он был уязвлён и опечален тем, что его мастер не поколебался в своих суждениях. — Ты предал моё доверие, падаван, — Квай-Гон сказал это с нарочитым хладнокровием. Для Оби-Вана его голос был невыносимо громок. Падаван — он всё-таки назвал его падаваном, но это была ошибка, случайная оговорка, сила привычки. Я не мог предать тебя. Оби-Ван поднял голову. Я влюблён в тебя, всегда был. Интимные отношения между мастером и падаваном строго запрещены, но он был не первым, кто возжелал подобного. Впрочем, ничего подобного всё равно не могло случиться. Любовь — не то чувство, которое должно направлять джедая, и Оби-Ван никогда не руководствовался ею слепо, но иногда она всплывала на поверхность, и сейчас именно она заслонила абстрактные так не должно быть и это неправильно и стала последней каплей. Если Оби-Ван выдаст себя сейчас, то всё проделанное им пропадёт впустую, и он не мог этого допустить. Два безмолвных крика, два вопроса без ответа заполонили его сознание: зачем только он согласился и разве у него был выбор? Мне нужно отправиться туда одному? Решение Совета оспаривать ты решил? Если Оби-Вану следовало воспротивиться, если это была проверка, то он не прошёл её. Он много думал об этом, когда перешёл точку невозврата. Разве так работают джедаи? Разве они притворяются, разве они засылают шпионов в ряды противника? Но если противник слишком силён, нужно иметь в арсенале разные способы борьбы. Благородная открытость далеко не всегда приносит желаемые плоды, и они не должны полагаться только на неё. Квай-Гон знает всё это. Почему же он не может допустить второго дна? Потому что однажды уже допустил непростительную поблажку? Потому что был ослеплён болезненным прошлым? Разве он не видел, что, позволяя прошлому ранить себя, он выплёскивал его наружу и ранил других заодно? — Наконец я вижу в тебе то, чего всегда опасался. Что это? Оби-Вану хотелось кричать. Что такого ужасного ты видишь во мне, что видели все те, кто не захотел взять меня в ученики? Может ли быть так, что Совет тоже видел это? Иначе почему он отправил на это задание именно Оби-Вана? Не потому ли, что Оби-Ван должен был лучше прочих справиться с ролью того, кто поддался Тёмной стороне? Значит, все остальные уже видели в нём корни зла, только он сам не мог разглядеть их. В конце концов, ему пришлось измениться, чтобы влиться в ряды тех, с кем раньше боролся. Он был уверен, что ему удалось нащупать границу, даже больше — удалось крепко схватиться за неё, чтобы не потерять себя. Но всё то, что ты знаешь про себя, может быть иллюзией. Покорёженную душу усердней всего защищает её владелец. Я совершил ошибку, когда согласился сделать тебя своим падаваном. Этого Квай-Гон не произнёс вслух. Оби-Вану всего лишь чудилось. Он не мог больше ощущать отражения мыслей учителя, потому что сам разорвал их связь. Со временем он стал дорожить ею больше, чем прочими привилегиями джедаев. Особая связь с Квай-Гоном была подарком судьбы, чувство единения, возникавшее время от времени, — трофеем, искупающим все трудности. Оби-Ван выстраивал эту связь так долго, а разрубил одним махом, как отрубают руку или ногу, чтобы было не так больно, но больно всё равно было. Было ли больно Квай-Гону? Оби-Ван уже не мог этого ощутить. Даже сейчас лицо Квай-Гона оставалось непроницаемым. Квай-Гон умел сохранять сдержанный вид, но Оби-Вану казалось, что он всегда мог распознать эмоции учителя — даже без пресловутой ментальной связи, по одному лишь взгляду. Выходит, он утратил и это умение тоже. В его распоряжении были только слова и голос. И то, и другое предвещало большую беду. Квай-Гон сделал ещё один шаг вперёд. Это тоже предвещало беду. Он собирался вступить в схватку. Сила, Оби-Ван будет вынужден драться со своим мастером! Этого не должно было случиться, он не должен был видеться с ним до самого конца операции, а потом Совет рассказал бы ему всю правду, и Оби-Ван закончил бы своё обучение до конца. Если они начнут бой, то всё пойдёт прахом — в любом случае, при любом из исходов. Как бы он хотел с самого начала во всём признаться! Но указания Совета на этот счёт были строги и недвусмысленны. Квай-Гон должен был поверить, что перемены, произошедшие с его учеником, реальны и необратимы. Мастер и падаван слишком тесно связаны, и если под подозрение попадает второй, за первым будут следить не менее пристально. Квай-Гон должен был делать то, что сделал бы любой на его месте: злиться, не понимать, разыскивать беглеца. Вот только никто не рассчитывал, что он в самом деле его отыщет. Несмотря на невероятное напряжение, Оби-Ван ощущал смутный интерес: что испытывал Квай-Гон, когда разыгранное представление окончательно показалось ему реальным? Был ли он только зол на Оби-Вана? Был ли он подавлен? Не промелькнула ли у него мысль о том, что он сам виноват — пусть отчасти, пусть в самой малой доле — в переменах, случившихся с его падаваном, с вверенным ему учеником? Не подумал ли он, что был несправедлив временами, что был невнимателен, что слишком часто заслонял Оби-Вана тенью прошлого, что чем-то ненамеренно подтолкнул его к Тёмной стороне? Оби-Ван пытался сбросить на Квай-Гона часть своей мнимой вины. Это было несправедливо. Вероятно, даже недостойно джедая, но Оби-Ван уже не был уверен, что сохранил это звание. Его спутник тоже схватился за меч. Теперь схватки было не избежать. Её не случится, только если Квай-Гон вдруг посторонится и постарается исчезнуть, но этого не будет, его учитель никогда не отступал перед врагами. Если Совет так настоятельно просил Оби-Вана отгородиться от учителя, то почему сам не проследил за ним? Ведь Квай-Гон вот-вот готов был испортить операцию в самый важный момент. Почему-то Оби-Вану не сразу пришло в голову, что Квай-Гон не просто мог нарушить ход миссии, но и убить его, своего падавана. Лучше смерть, чем растерзание Тёмной стороной. В этом решении не было ничего странного. Но что, если победит не Квай-Гон? Оби-Ван не выиграет у него, даже вложив в атаку все силы, а он не станет драться по-настоящему. Однако, если он хотел довести начатое до конца, он не мог и показаться неправдоподобно слабым. Может быть, Квай-Гон, проведший с ним столько тренировок, поймёт, что Оби-Ван сдерживает себя и сражается не всерьёз? В их встрече всё осложнял третий. Оби-Ван никогда не прежде не наблюдал своего спутника в бою, но что, если он окажется непредсказуемо хорош? Любое развитие событий казалось одинаково недопустимым. Оби-Ван лихорадочно соображал. Его мысли путались, противореча друг другу; мозг не мог выдержать растущего напряжения. Задача джедая — не только уметь размахивать мечом. Джедай должен уметь думать, должен уметь держать ситуацию под контролем, вести переговоры, искать путь, ведущий к правильной цели. Сейчас Оби-Ван не видел ни одного приемлемого пути. Наверное, можно сказать, что этим он окончательно провалил испытание на пути к становлению рыцарем. Он стал падаваном, когда его судьба уже висела на волоске, и так нелепо окончил свой путь. Теперь он смотрел на Квай-Гона с мольбой. Оставалось ещё несколько мгновений, за которые всё могло повернуть другим путём. Лучше позволить себе раскрыться, чем допустить короткий бой, из которого кто-то точно не выйдет живым. Квай-Гон больше не смотрел на него. Предатели не заслуживают прямого взгляда в свою сторону. Но если бы он дал один только шанс, то понял бы, что Оби-Ван не принадлежал к их числу. Не по-настоящему. У Оби-Вана оставался ещё один способ — действенный, надёжный, главный канал его связи, которым он так гордился, став падаваном. Он сам заблокировал его, но теперь вернёт обратно, потому что другого способа нет. Нити его мыслей потянулись к Квай-Гону, но наткнулись на непроницаемую стену. Учитель тоже закрылся от него. Оби-Ван не мог даже предположить, сделал ли он это давно или несколько мгновений назад. Стена Квай-Гона была прочнее его собственной, все попытки пробиться сквозь неё только усугубляли отчаяние. Должно быть, лицо Оби-Вана исказилось, отражая эту непоправимую потерю, или он выдал себя ещё чем-то, но его спутник заподозрил неладное. Он сделал выпад первым. Кван-Гон отразил его с лёгкостью и отпрыгнул в сторону. Ноги Оби-Вана приросли к земле, он не мог шевельнуться, не мог принять чью-то сторону. Зелёный и красный мечи опять столкнулись, и едва слышный треск, рождённый этим столкновением, показался Оби-Вану пронзившим его электрическим ударом. В страшном смятении он тоже бросился вперёд, но не для того, чтобы вступить в сражение; подверженный единственному желанию сбросить с себя все принятые обязательства и одним словом выразить правду, он взмолился — совсем не мысленно и очень громко, одним словом выплеснув все свои страхи: — Учитель!.. Его крик вышел не просто громким, он словно впитал в себя какую-то особую силу, вернее сказать — всколыхнул саму Силу, мгновенно внёс смуту. Краем глаза Оби-Ван увидел, как красный меч, направлявшийся в сторону Квай-Гона, сделал в воздухе петлю и направился к нему самому. Оби-Ван с самого начала не собирался сражаться, и даже рефлексы джедая не позволили ему войти в контратаку так быстро. Меч ситха ужалил его около лопатки, и Оби-Вану показалось, что он успел увидеть его кончик, вышедший наружу возле ключицы. После душевных мук физическая боль казалась почти освежающей. Падая, краем глаза он заметил, как что-то упало рядом с ним, а затем, следом — ещё что-то. Первым была отрезанная голова ситха, вторым — его мастер, но он упал не так, как падают тела убитых. — Падаван! — Квай-Гон был невредим, он всего лишь упал на колени, распростёрся над Оби-Ваном с высоты своего роста и почему-то продолжал звать его падаваном, хотя должен был отречься от своего учительства. — Оби-Ван! — Мастер? — Оби-Ван больше не решался назвать Квай-Гона учителем, хотя секунду назад это вырвалось у него само собой. — Мастер, всё не так… как могло показаться. Я… не связан с Тёмной стороной. Квай-Гон просунул руки под его спину и приподнял, прижимая к своей груди. Края раны спеклись, и кровь не струилась из неё, но Оби-Ван чувствовал во рту её вкус. — Конечно, нет. Ты ведь мой Оби-Ван, мой ученик. — Оби-Ван не помнил, говорил ли Квай-Гон таким голосом когда-либо прежде. Выходит, он сам виноват в том, что не подыграл учителю, и добыча сорвалась с крючка? — Ты бы не сделал ничего подобного по своей воле. Я понял это, как только увидел тебя. Это моя вина — я должен был понять гораздо раньше, с самого начала. — Почему… ты… — Оби-Вану показалось, будто что-то сдавило ему грудь и насильно выжало слёзы, как из переполненной бочки; по своей воле он не проронил бы ни слезинки. — Я потерял голову, я искал тебя только для того, чтобы развеять все заблуждения, чтобы убедиться в твоих намерениях… Я знаю, это было большой ошибкой. Совет всегда упрекал меня в горячности. Нужно было только подождать, и ты бы вернулся ко мне. Конечно, я бы вернулся. Я лишь боялся, что ты не примешь меня назад. Всё, что случилось не больше минуты назад, казалось смутным сном. Не только рана — которая, как всё больше убеждался Оби-Ван, была не смертельной, — но и чудовищное нервное напряжение, медленно, неохотно выпускавшее его из своих сетей, окончательно отобрали у него ясность ума. Оби-Ван мог думать лишь об одном: о том, как сильно заблуждался в своём учителе, как упивался придуманными обидами, как усомнился в решающий миг. Почему Квай-Гон продолжал повторять, что Оби-Ван не виноват ни в чём? Считал ли он тоже, что сам подбрасывал пищу для этих домыслов? Оби-Ван почувствовал прикосновение ко лбу, похожее на поцелуй, и не сразу понял, что это и был поцелуй — короткий, почти торопливый, и ему на смену пришли другие — в виски, щёки и подбородок, но ни одного в губы. Наверное, ещё слишком рано. Или его не случится никогда. — Я собирался поддаться тебе, — продолжал говорить Квай-Гон, его обманчиво спокойный голос казался почти убаюкивающим сейчас. — Не знаю, почему я решил, что этот вариант будет лучше простого отступления. Я думал, что такое развитие событий покажется естественнее… Но, похоже, я просто счел это чуть менее унизительным для себя. Оби-Ван с трудом мог сосредоточиться на объяснениях. Его тело не чувствовало собственной тяжести, ему казалось, что он свободно парил, а Квай-Гон удерживал его рядом с собой — вот всё, что было важно. — Если бы я только знал, как всё это видел ты… Но он не мог знать; ментальная связь между ними была нарушена, и оборвал её Оби-Ван, а Квай-Гон последовал за ним и тоже поставил щит. Они были немы и глухи, но теперь, словно спохватившись, Квай-Гон открылся снова; Оби-Ван чувствовал, как живые нити их связи вновь потянулись к нему и открыли истину, настоящее положение вещей; он снова обрёл зрение и слух, гораздо яснее прежних. Откройся они чуть раньше — и им не пришлось бы объясняться вовсе: они поняли бы друг друга без слов. Но почему-то именно эти слова было так важно услышать.