Курс столкновения

Киту всего лишь три, он едва дорос до высоты отцовских колен, едва привык к маминым шуткам, когда обретает первый опыт полёта, бегства, впервые видит, как отец мрачно считывает координаты, Киту не понятные; Кит думает, это просто весёлая игра огоньков, огоньков, напоминающих ему о мамином ноже. Он держит его, держится за него, пытается найти связь между цифрами и тусклым, едва заметным свечением, проникающим сквозь его пальцы; не замечает, как отец вздрагивает, стоит ему спросить: — Когда мама нас догонит? — уже сонно, уже съёжившись на сидении под ремнями безопасности. Он бережно укутан в папину куртку, и запах — это колыбельная, утягивающая в ослепительные и спокойные сны, осколки дома, мерцание неизвестного. (Он просыпает и жёсткое снижение, и ясли отцовских рук, и тихую засаду, и бесшумное нападение). Он просыпает всё это.

***

— Кто рассказал вам об этом месте? — спрашивает Коливан; его команда напряжённо не спускает глаз со всех сторон, Кит прячется за непоколебимой башней ноги отца и боится смотреть, боится отвернуться, и отцовские пальцы на его плече остаются безопасной гаванью. — Нас отправила сюда его мать. Она дала нам координаты, — говорит отец, мелькает испуганный жест; в голосе — дрожь. — Есть здесь кто-то по имени Улаз? Она велела нам найти его. — Похоже, у мальчика один из наших клинков, — замечает Коливан вместо ответа, и отец встречает его взгляд без страха. — Он принадлежал его матери. — Где она? — интересуется второй голос, подходит ближе, чем остальные, его слова отзываются ноющей мелодией в костях Кита, и тот сжимает клинок, будто это его собственное сердце, его лёгкие, всё его существо, металлическое и острое. Улаз отключает механизм, скрывающий лицо, обводит их обоих взглядом, и отец Кита отвечает; в его голосе борются страх, и злоба, и беспомощность, что-то, что растворяется за пределами всех его чувств. — Она всё ещё на Земле, — говорит он так, будто слова режут горло, поджигают воздух, и Кит смотрит на него снизу вверх, и пальцы на его плече уже не поддерживают — они тяжесть, которая топит, причиняет боль, убивает. — Она сказала, что наш сын будет в безопасности здесь. Что он будет в безопасности только здесь, — он не чувствует, как Кит напрягается от нажима его пальцев, не ощущает его внимательного, храброго взгляда, следящего за каждым движением, каждым размытым пятном света. — Вы оба должны уйти, — говорит Коливан, отрицательно качая головой, прохладно, сквозь сжатые зубы. — Здесь нет места для чужаков, тем более для детей. Мы не няньки. Его мать знала это. — Она считала тебя своей семьёй! Разве ты не её брат? — возражает отец Кита, глядя в лицо Улаза, присевшего перед ним. (Кит закрывается, укрывает рукоять клинка под рёбрами, костяшками, футболкой). — Могу я одолжить это, малыш? — спрашивает Улаз и тянется, чтобы коснуться, забрать, но Кит яростно мотает головой, пряча клинок. — Это мамочкин. Она сказала беречь его для неё. — Разрешишь нам просто взглянуть на него? Мы не попытаемся отобрать, — предлагает Тейс, тоже без маски, стоящий между Улазом и строем остальных; на его лице — искренняя, откровенная доброта, изгиб улыбки. Медленно, с сомнением Кит размыкает руки, отводит локти и позволяет им разглядеть фиолетовое сияние символа, обещание в нём, привычный узор, незнакомую обмотку, призванную упростить захват, тычок. — Это её, — подтверждает Улаз, противостоящий тяжести горя. — Спасибо, — Тейс улыбается дрожащему силуэту Кита, но это не облегчает давление под ложечкой, когда он снова прячет клинок. — Они всё ещё не могут остаться. — Лидер… — Я не собираюсь оставаться, — вмешивается отец Кита так твёрдо, как если бы никаких других вариантов не существовало, будто иначе не разрешить этот конфликт пропавших; толпа вокруг них вздымается. — Я возвращаюсь на Землю. Я найду её, — заявляет он. — Пап? — паника медленно холодит ноги Кита, захлёстывает его опущенные плечи, когда он безнадёжно смотрит на неподвижно застывшего отца, его плывущую улыбку. — Он тоже не может остаться, — говорит Коливан, но отец Кита опускается на колени перед сыном, с неизбывной привязанностью касается лбом лба. — Ты должен быть смелым ради меня, Кит. Ты должен быть самым смелым на свете. Сумеешь? — спрашивает он, и его слёзы падают на грудь Кита, мочат его футболку, напоминая о море, об облачном, сыром дне на пляже, и Кит утыкается лицом в отцовское плечо, оставляя отпечаток земли обетованной на его одежде. — Мы ни о чём не договорились, землянин, — информирует Коливан отца, но Тейс протягивает ладонь Киту, который утирает лицо рукавом, промокает слёзы, неуверенно разделяя взгляд между незнакомцем, говорящим о тёплом супе и тихой, убаюкивающей постели, и отцом, пристально смотрящим в лицо лидеру Клинков. Улаз встаёт за спиной Кита, всем телом выражая протест и простое желание позаботиться, поддержать, быть рядом, когда никто не может. — Он — её сын, — говорит Улаз, накрывая ладонями его плечи, создавая руками границу, защищающую всё его существо, потерянное, голодное и крохотное. — Разговор не окончен, — напоминает Коливан, когда Улаз и Тейс встают ангелами-хранителями за спиной Кита, уводят его прочь, и в этом сумбурном, саднящем моменте Кит видит, как его отец уходит тоже — совсем в другую сторону. Это последний раз, когда он видит своего отца. (Хотел бы он помнить больше).

***

— Ты уже должен спать, малыш, — говорит Коливан, замечая его, крадущегося в тени; Кита выдаёт пушистая, мягкая пижама, скрадывающая мелкие звуки, и выдаёт тихая возня за колонной, где он притаился; Кит не должен находиться здесь, в комнате управления — и Кит знает это, но он надеялся найти Коливана, надеялся, что тот хочет найти его тоже. — Я спал. Но чудище снова под моей кроватью, — Кит выходит в сияющий круг света, борясь с дрожью, поднимающейся от коленей к запястьям. — Действительно? — лицо Коливана смягчается — он сражался с этой уязвимой любовью, противоречивой привязанностью в течение последних двух лет, но с первых месяцев война эта была проиграна. (Анток не упускает возможности лишний раз напомнить об этом, когда Коливан вытирает волосы Кита, тщательно распутывая упрямые пряди, отводя их с лица, смеясь, пока Кит следит за локонами взглядом. «Всё в этом мальчике упрямо», — напоминает он тоже, но он тот, кто посвящает ему большую часть своего времени, кто говорит с Китом каждую ночь, когда Улаз и Тейс уходят). Коливан протягивает руку. — Хочешь, чтобы я прогнал их, маленький Клинок? — Кит кивает, но колеблется, будто это ранит его, отбирает свои пальцы и сводит их вместе снова. — Я должен быть смелым, — говорит он, морщась от тревог и невыполненных обещаний. Коливан поднимает его, беззвучно кивает одному из охранников, чтобы тот присмотрел за рубкой, пока он берёт на руки Кита, сутулого, сонно дующегося. — Признать свои страхи — самое смелое, что ты только можешь сделать, — говорит ему Коливан успокаивающе, пронося его через тускло освещённые залы. — Как когда дядя Тейс сказал мне, что боится роя червей-вебулумов? — спрашивает Кит, и Коливан смеётся, коротко и удивлённо. — Да. Вроде того, — отвечает он. (Вместе они отгоняют чудище прочь).

***

Кит младше, когда он впервые замечает, как выделяется; когда это начинает мозолить глаза, снедает его часами, пока не вылетит из головы; но только когда ему пять, он задаёт вопрос, сидя в кресле пилота перед Тейсом, притворяясь, что летит, выполняя манёвр уклонения — руки Тейса на его собственных — дыхание дома доносится сквозь дрожащие звёзды, рассеянные галактики. Он спрашивает, потому что… одежда Кита другая. Его клинок самый маленький, и сам он не видит никого похожего на себя среди тех, на кого смотрит во всех этих файлах, что не должен видеть, пока они проверяются; повстанцы и заключённые, и пленные — его лицо не такое, как у любого другого Клинка, не то телосложение, глаза и кожа. — Почему я единственный маленький тут? — спрашивает он, и вопрос будто на цыпочках крадётся мимо его зубов, осторожно, чтобы не спугнуть компанию Тейса, не спугнуть его ответ; он не хочет оттолкнуть его и упустить. Тем не менее, удивление Тейса задаёт тон, и он сжимает пальцы. — Потому что мы так решили. Это слишком опасное место для детей, — говорит он, и в его словах — отголоски воспоминаний. — Только члены ордена допущены к пребыванию здесь. — Но я здесь, — Кит поворачивается, выгибая шею под таким углом, что это больно, бьёт прямо в непривычные мышцы, и улыбка Тейса успокаивает, добрая и тёплая. — Это так. — Мне больше некуда было пойти? — спрашивает Кит тихо, пока Вселенная окружает их утренним туманом, и Тейсу он кажется самым одиноким мальчиком, самым одиноким в истории крушения его собственного дома. Улаз появляется за их спинами, Тейс чувствует его шаги, и Улаз опускает пальцы на плечо Кита — жест, который он помнит, который ищет, когда ощущает тяжесть целого мира. — Твои родители поручили тебя нам. Мы пообещали защитить тебя, — отвечает Улаз, и Тейс находит в этом утешение тоже, находит утешение в том, что ему есть, кого защищать; прямо под кончиками пальцев, в том месте и времени, где ему нужно быть сильным. — Они вернутся ко мне? — спрашивает Кит, будто боясь ответа, и Тейс и Улаз разделяют момент размышлений, момент молчаливого разговора. — Я не знаю, Кит, — говорит ему Улаз, говорит его опущенным плечам и упрямо надутым губам. — Я не знаю. — Если они этого не сделают, сделаю я, — Кит смотрит на них снизу вверх, и это вырастает в обещание, расцветает в угрозу. — Если они не вернутся, я сам найду их, — повторяет он. (Если они не найдут его, он станет искать их сам). ((Если они не найдут его, он станет их надеждой)).

***

Его тренировки начинаются, когда ему семь, когда он достаточно подрастает, чтобы дотянуться до панели симулятора и проскользнуть в тренировочный зал ранним утром, Анток приносит его в лазарет после того, как Кит (безуспешно) пытается спрятать окровавленный нос, и лучше бы им поправить его стойку, показать хитрости его маленького клинка, научить его, как быть бойцом, самодостаточным, ответственным. Он сводит свой быт к попыткам подстроиться, пока не начинает вставать с Клинками, есть с ними, удерживая тяжёлый поднос, с трудом глотая тягучую воду, выходя с ними в охранные рейды, задрёмывая между уроками, выучивая, как победить Коливана в его любимой настольной игре. Он по-прежнему надеется найти кого-то, кто на него похож, надеется найти ответы, которые будут написаны в закодированных тайных посланиях, по-прежнему представляет себе дом, образ которого размывается в пурпур в его снах. Он дома, у него есть семья, но что-то в нём тоскует и жаждет, рассеянно и беспокойно, что-то толкает его за пределы места, где он находится, этой солнечной системы, этой звезды. (Он думает, виновата неопределённость). ((Он думает, это война)).

***

Клинки уходят каждую неделю, не возвращаются месяцами или не возвращаются никогда; лишь когда Киту исполняется тринадцать, он пытается неловко, яростно проститься с Улазом и ощущает, что война коснулась его мира. Это словно рана, о которой он никогда не заботился, никогда не пытался пережить, но теперь она прокладывает свой путь глубже, к самым его костям, голым, хрупким и оставленным на виду. — Будь там осторожен, — слышит он собственный голос, и Улаз успокаивает его безмолвно, всего лишь краткий миг перед тем, как исчезнуть. Кит смотрит вслед на задворках Империи, пока он не уходит, и он хочет пойти за ним, хочет уйти тоже, не хочет остаться брошенным, только не снова. Эта ночь становится той, когда он угоняет свой первый истребитель, прямо за спинами у пересменка охраны кораблей, и он просто хочет быть подальше отсюда, хочет доказать, кем он может быть, что он опасен, не чёрные дыры и звёздные вспышки, не Галра, застрявшие у всех в глотках; он просто хочет, чтобы паника внутри улеглась, рассеялась, ушла. Анток уже ждёт его, когда он возвращается спустя часы, и единственное, от чего Кит чувствует удовлетворение — безупречное приземление, без следа нервозности, без единой ошибки в координации, и он пытается ухмыляться до победного, дольше, чем едва сойдя с истребителя. — Лидер хочет видеть тебя, — говорит ему Анток коротко, уводит его прочь, и Кит не думал даже, что останется безнаказанным, но непокорность так легко позволила забыть о беспокойстве, забыть о том, как строги и непоколебимы могут быть Клинки в их любви и заботе о том, чтобы воспитать его в безопасности, воспитать его в мире. — Ты пытался что-то доказать, сбежав? — спрашивает Коливан, непривычно холодно, так несгибаемо, как только может, но это лишь заставляет Кита сжать кулаки, напрячься, приготовиться к бою. — Что, если да? — парирует он, защищая рёбра, скрещивая руки. — Говорит ли это о полном отсутствии у тебя дисциплины и уважения к каждому из нас? — Я… нет, — он хмурится, свирепея, наблюдая за отдалёнными огнями снаружи. — Это говорит о том, что ты можешь отпустить меня с базы тоже. — Мне это сказало разве что обратное. — Я могу помочь! — Кит шагает вперёд, открываясь в своём протесте, искренний перед взглядом Коливана. — Я могу защищать других! Я могу перевозить грузы и охранять и… — Ты не равен ни одному из нас, Кит. Ты не пробудил свой клинок. Ты знаешь это. — Я всё ещё могу сражаться им. — Ты не часть ордена. Это законы. Ты просто поставишь под угрозу нас всех, — завершает Коливан, отворачивается от мятежно сбегающего Кита, от его разочарованных жалоб. Анток делает шаг за ним, вопросительно склоняя голову, но Коливан останавливает его со вздохом. — Это должно было прозвучать, — говорит он твёрдо. (Анток надеется, что он прав).

***

— Да я всё испробовал! Всё. Он просто не хочет пробуждаться. — Коливан не позволил бы тебе отправиться со мной, даже если бы ты пробудил свой клинок. Я бы тоже не позволил, если уж на то пошло, — говорит Тейс, его повышение пролегает между ними, разделяет, разъединяет их так, как уже завтра будут световые годы, и Кит никогда не ощущал себя более бесполезным, больше ребёнком, каким, как все они думали, он и являлся — всё сразу. — Но я могу что-то делать всё равно! — Ты будешь. Ты просто ещё не дорос до своей роли. — Что, если я никогда не сумею? — Конечно, сумеешь. Ты уже помогаешь Антоку. — Всего лишь по выходным. И я просто бумажки перебираю! Я просто… Я не хочу оставаться здесь один, — признаёт Кит, и голос его — мягкая мелодия пустого беспокойства, саднящее эхо мыслей. Тейс накрывает пальцами клинок, утешая, и эту ночь Кит помнит особенно ясно: Тейс обнимает его за плечи, дарит ему поцелуй в лоб, как не делал с тех пор, как перестал сам укутывать Кита на ночь; Тейс уходит, всё ещё — ещё одна часть Кита, сожранная бесконечными военными нуждами Империи; Тейс — это связь, надежда, способ приблизить падение Империи. Только годы спустя Кит, сидя в комнате управления, просеивает данные, добытые Улазом и Тейсом, что они отправляют каждый месяц, и он начинает верить в то, что Тейс сказал ему, начинает верить, что есть и его место во всём происходящем, есть то, что может делать только он. (Что-то странное и волнующее трепещет внутри него, сквозь его лёгкие к самым кончикам пальцев). Это кто-то — заключённый, гладиатор — и он выглядит — он выглядит, как Кит. Его уши, его кожа, строение позвоночника, количество пальцев на руках и ногах, движения рук, форма зубов. Он не идентичен, но он выглядит так похоже, так угрожающе знакомо — Кит запоминает строчки наизусть. ID: Заключённый 117-9875 извлечён из S/2011 134340 1 с двумя другими заключёнными того же вида Статус: Оправляется после тяжёлого увечья; живой Ранг гладиатора: Чемпион Кит запоминает всё это. (Кит должен узнать больше).

***

Взрыв нагоняет его преследователей, а непривычная униформа пережимает всюду, где может пережать; этого достаточно, чтобы отвлечь их, больше не нужно скрывать своё присутствие; Кит уводит их вглубь их же корабля, испещрённого, изгрызенного дырами и следами от их собственного оружия, обернувшегося против них; он заманивает за собой, он испуган, но и взволнован тоже, он в гуще событий, даже если их основная задача — заполучить льва, льва Вольтрона, что-то, что искал Заркон, и они застали их, похищающих льва у него из-под носа, охраняемого так хорошо, насколько это вообще возможно; и Кит ждёт не дождётся увидеть льва, встать перед ним, поглощённый чувством родства, текущим сквозь него; они оба похищены с их планет, из их домов, отобраны Клинками Марморы, чтобы оказаться спрятанными от Заркона, от войны. Кит бьёт в металлическое горло одного из роботов, помещает заряд на стене за поворотом, и она рушится за его спиной, оседает кучей мусора; он получает сигнал об отступлении через свой костюм. Он должен проложить себе путь назад, и его сердце бьётся быстрее, растревоженное возможностью того, что Чемпион может быть здесь, совсем рядом, потому что Кит знает, что заключённых спасли тоже, отправили к их аванпосту, и даже если это просто желание, потребность убедиться, что Чемпион реален, он существует — оно всё равно помогает двигаться дальше сквозь нехватку дыхания, сквозь гипервентиляцию. Клинки ждут его в зоне стыковки, в то время как корабль вокруг них разрушается и разваливается, Кит выбрасывает шлем галра — тот катится прочь — и он побежал бы к кабине пилота; в любое другое время он был бы увлечён полётом, но сейчас его манит иной коридор; энергобарьер вырастает в сферу, симметричную, колоссальную, прекрасную. Лев не двигается, барьер вибрирует под подушечками пальцев, и Кит никогда не ощущал большего трепета, большего благоговения, ни перед чем, кроме своего клинка. — Невероятно, — бормочет он, ведя пальцами по барьеру, его отсветы на коже сплетаются с границей доспеха, озноб охватывает шею. Он вызывается охранять львицу — каждый третий день, каждую третью ночь, беспокойно смотрит на неё, ни на кого из них не реагирующую; она не взлетает, не движется, не светится, но она всё ещё самое прекрасное создание, какое он только видел, и он рассказывает ей о её паладине, о Клинках, о его клинке, о скрытом потенциале, об историях о Вольтроне, что он слышал, о Чемпионе — следах человечества, что он нашёл, о сомнении. — Мы никому не позволим отнестись к тебе без уважения, — говорит Кит Красной, защищая её спустя недели после спасения, он обещает, держа пальцы на изгибе барьера, как делает каждый раз, приходя и уходя, оборачиваясь перед уходом, желая ей спокойной ночи, но на половине пути, на половине пути из купола львица рычит позади него, барьер исчезает, и она припадает на лапы. Кит сжимается, когда пасть Красной накрывает его, она поднимает его с места, но внутри неё горят огни, складываются в слова, в мысли, что львица направляет в его череп, и он успокаивает патруль, уже бросившийся к трапу, к открывающемуся доку. — Это я, я… Красная впустила меня, — смеётся он в коммуникатор, пытаясь осознать это невероятное чувство, когда Коливан просит от него отчёта, остановиться для осмотра, но остановка — последнее, что Кит хочет сделать, последняя вещь, которую он сделает, львица делится своей силой, пронизывающей до костей. Кит летит в Красной с невероятной скоростью, невероятной ловкостью, петляя и прыгая рывками, но потом — он теряет контроль на краю солнечной орбиты, портал открывается прямо перед лапами Красной. Беспокойные вопросы Коливана затихают вдали, и Кит знает, понимает, что происходит. Львица пытается телепортироваться. Красная пытается сбежать. — Нет, нет, стой, Красная, пожалуйста! — он жмёт на кнопки, силясь замедлить полёт Красной, разворачиваясь, и львица неохотно, расстроенно отклоняется, замедляется, и просьба прорастает в голове Кита. Иди в портал. — Куда он ведёт? — спрашивает он; Красная поёт под его пальцами. Вольтрон. — Воль… Вольтрон? Там другие львы? Вольтрон. Повторяет Красная. — Я… я… — Кит замирает, его захлёстывает беспомощность, сочится сквозь пальцы, проникает прямо в разум. — Мы не можем просто сбежать вот так, Красная. Что бы ты ни ощущала, у этого все шансы оказаться делом рук Заркона. Мы можем отправиться в ловушку. Я поставлю под угрозу свою семью. Я… я не могу этого сделать, — хватка Кита на рычагах слабеет, открытая и разбитая; его захлёстывает невозможностью контроля. — Мне жаль, — говорит он и думает, что снова окажется брошен, оставлен на краю чёрной дыры, но Красная гудит со всех сторон, портал закрывается, и всё стихает. — Ты будешь ждать со мной? — благоговейно спрашивает Кит, и Красная сворачивает хвост. Ждать. Они будут ждать.

***

— Лидер, к базе приближается судно. Похоже, альтейское, — объявляет Анток, большинство Клинков моментально приходят в боевую готовность, Кит мчится из своей учебной комнаты, едва Коливан, бесстрастный и внешне спокойный, сдержанно кивает на беззвучные вопросы Антока в своей непоколебимой роли. — Назовите себя, — просит механический голос, копия того, что получит альтейский корабль секундой позже, и за этим следует входящее сообщение, раньше, чем сердцебиение Кита успокаивается. — Мы паладины Вольтрона, присланные Улазом, — это ответ, твёрдый и уверенный, и Кит отчаянно ищет след самого Улаза в звуках. — Двое могут войти. Безоружными. Кит сгребает ладони Коливана, едва Анток отправляет указания по прохождению на базу, хитрый, опасный манёвр: — Я иду с вами. — Сейчас не время, маленький Клинок. — Именно сейчас и время. Это голос Чемпиона, — жёстко настаивает Кит, свирепый, пока Коливан не сдаётся медленно, подчиняясь его тихой, бесконечной неумолимой просьбе. — Хорошо. Но помни: мы всё ещё не можем им доверять. Не раньше, чем они докажут, что мы ошибаемся, — предупреждает его Коливан, и Кит тоже это знает. (Но он уже верит им в то же время).

***

Не так просто оставаться спокойным, нейтральным и стойким, как Коливан и Анток, встречающие двух паладинов — чёрного и синего — на границе между их базой и всем остальным, Синий лев маячит за спинами паладинов напротив Клинков, и сквозь мутноватое стекло шлема он видит синего паладина, его лицо и шею — он тоже человек. Он идёт за группой по пятам, бдит за любым отклонением, высматривая спрятанное оружие, упиваясь сходством в движениях, в размерах ног, и бёдер, и груди, в строении доспехов — балансе изящности и практичности. Он ждёт, чтобы задать свои вопросы, нетерпеливо, пока они не останавливаются в шаге от него, в той же комнате, куда привёл его отец; Кит ждёт первых слов Коливана. — Я Коливан, лидер Клинка Марморы, — начинает он с тревожным дружелюбием и непреклонным спокойствием. — Я Широ, а это Лэнс. Мы паладины Вольтрона, — Широ — Чемпион — отвечает, подражая вежливости и краткости Клинков. — Сюда нас привёл сигнал недостающего льва Вольтрона. Мы хотели бы забрать его как можно скорее. — Лев привёл вас сюда? — Да. — Что насчёт Улаза? Вы сказали, он сообщил вам об этом месте. Он на вашем корабле? — Кит делает шаг вперёд, неспособный сдержать любопытство, желание знать. Паладины смотрят на него, и Широ качает головой, будто ему тяжело, с сожалением, со стыдом. — Улаз не с нами. Мы сражались с тварями Заркона на аванпосте, и Улаз спас нас. Мы не знаем, жив ли он, — отвечает Широ, и Анток оттаскивает Кита назад — он приказывает больше не говорить. — Мы знаем о паладинах Вольтрона. И мы можем подтвердить, что один из львов на нашей базе. Лев, очень похожий на вашего зверя, — отвечает Коливан остро, будто лезвие клинка. — И вы отдадите его нам? — спрашивает Лэнс, и неловкость упрямо сквозит в его словах и голосе. Он, кажется, опасается верить, опасается следовать за ними, пробираясь всё глубже в их дом. Это умно. (И проку от этого ни на грош). — Мы позволим льву решить, — отвечает Коливан, открывая узкий коридор справа; легко защищать, легко ловить в нём врагов. (Они тоже умны, что и говорить). — Ты пилот синей львицы? — спрашивает Кит у Широ после того, как уводит их в коридор, но секундой позже второй паладин нагоняет их с ответом в зубах. — Прошу прощения? Я ношу синие доспехи! Очевидно же, что я управляю Синей! — Почему цвет твоих доспехов имеет значение? Это просто униформа, — возражает Кит, малость сбитый с толку нелепостью идеи, её неизвестностью. (Это Лэнса нервирует, даже больше). — Ну, ага, это называется цветовым кодированием? И что не так с твоей формой, кстати? Она отличается от остальных. — На то есть причина. — Ага, конечно, и какая? Это потому что у тебя маллет? — Я не… нет у меня маллета! И почему я вообще должен говорить тебе! — Потому что я спросил! — Я всё ещё не обязан… — Кит, достаточно, — предупреждает Коливан, и маска скрывает, как он мрачнеет, но Кит слышит по его тону, так что продолжает шагать молча, нахмурившись собственным мыслям, помня о взглядах, которыми обменялись паладины, услышав его имя; помня о нервозности, которая свела его плечи. Тем не менее, улыбка расцветает на его губах, стоит ему увидеть Красную, барьер спадает под его прикосновением, и он ощущает её тепло и близость, и в них та же привязанность, что свернулась в его собственных словах. — Кит, только ты можешь общаться с львицей, — Коливан держится за ним на почтительном расстоянии, уважительном, доверительном, близко к львице, но всё равно ближе к Киту. (Кит кивает ему). — Спроси её, согласна она идти с паладинами или нет. — Что скажешь, Красная? Это безопасно? — спрашивает Кит, и львица рычит глубоко в его сознании. Вольтрон. Мы идём. Пасть Красной опускается, открытая, Кит касается её морды. — Хорошая кошечка. — Подожди, ты можешь… ты можешь общаться с львицей? — Широ вмешивается с удивлением и страхом; Лэнс просто пялится, выпучив глаза, застигнутый врасплох. — Ага. И я могу ей управлять, кстати, — отвечает Кит, замалчивая все разговоры, и то, как он охранял львицу, и говорил-говорил-говорил, пока горло не пересыхало; и часы, проведённые с Красной; и как её история перекликается с ним самим. (Паладины переглядываются снова, снова удивлённые). — Это значит то, что я думаю? — прощупывает почву Лэнс, его вопрос пристрастен, будто он не очень-то хочет услышать ответ, но Широ улыбается мягко, изнурённо смеётся. — Похоже, мы нашли паладина вместе со львом, — говорит он, и в мгновение ока всё приходит в движение, смещается, Коливан заслоняет Кита, Кит нутром чует, как они кипят, он сам вскипает, электричество струится сквозь него, шторм; Анток достаёт клинок. — Найдёте другого. Забирайте льва и уходите, — приказывает Коливан с нажимом, и Кит не до конца понимает, не до конца принимает, почему он защищает его от откровения, от долга, с которым он столкнулся лицом к лицу. (Почему Коливан останавливает его снова?) — Нет никакого другого. Лев выбирает паладина. Единственного паладина. Без Кита не будет Вольтрона. Нам нужна ваша помощь, — настаивает Широ, высматривая Кита, отступающего от Коливана, от неприятия на его лице. — Коливан, я должен это сделать, — говорит Кит, продвигаясь ко львице, по шагу за раз, на каждый удар сердца; все Клинки поднимаются, как один. — Ты должен позволить мне это сделать! — Ты не прошёл испытания. Ты не можешь уйти. — Тогда я пройду их сейчас! Прямо сейчас! — он обнажает свой клинок, привычно телу и пальцам, его крови, знакомая боль и тепло, неподвижность на долгие часы; знакомый ему, как собственное имя в их устах. — Нет. Ты не можешь. — Почему? — Испытания происходят не так. Ты не готов. — Я готов! Знание или смерть! — Малыш… — Анток, — Коливан обрывает его, щурясь. — Ты не член Клинка Марморы, Кит. Пока ты не пробудил свой клинок. Если ты действительно хочешь уйти, тебе придётся выбрать. Ты уходишь с львицей или остаёшься с орденом. Таковы правила, слышит Кит, как далёкое обещание, бесконечную угрозу. — Ты хочешь сказать, я не могу взять мой клинок с собой? — спрашивает Кит, его голос предательски дрожит, эхо отлетает от зубов, он берёт под контроль свои страхи. — Что я должен выбирать между тобой — между своей семьёй — и Красной? — он заглядывает в светящиеся визоры, на странно холодного Антока, ледяной ответ на взгляд Кита. — Да. Это выбор, с которым тебе придётся иметь дело, — подтверждает Коливан, и мир вокруг Кита мог бы схлопнуться, обрушиться на него всей тяжестью, ломая его железные и хрупкие кости, но он думает, что не заметил бы этого, не обеспокоился бы, не попытался бы убежать, потому что ничто не заставляет его цепенеть так, как ощущение, что его бросили снова, как поражение, отказ от чего-то, что он уже полюбил как своё собственное, чего-то, во что он верил, надеялся сохранить, чего-то, что ему не придётся отсекать. Он проглатывает всё это. (Он протягивает клинок Коливану, отказывается от своей надежды). — Если это то, что я должен сделать, то на самом деле у меня нет выбора, это всё, — он поднимает лезвие и понижает голос. — Я обязан помочь. Попытаться победить Заркона. Так что просто забери нож, — уступает он, боль давит на рёбра изнутри, собирается в центре его ладони, на подошвах ног. Тихий вздох, и клинок вспыхивает, светится сквозь пальцы, уплотняется под костяшками, вытягивается, растёт — от самых подушечек и до коленей; сияние угасает. — Ты пробудил клинок, — говорит Анток с гордостью, тихий голос, такой непохожий на голос Красной, на её чужеродную, горящую, раскатистую мелодию, на её рёв. Вольтрон. Мы идём. Она приказывает. (Кит думает, что может просто рассмеяться). Кит думает: будет ли его доспех красным?