Тапки с зайцами

Мелкий снег оседает в грязных комьях отросших волос. С треснувших бледных губ рвётся дым от морозца и сигареты. Пацан, у которого Поттер стрельнул покурить, смерил его понимающим взглядом, и теперь карман синеватой больничной одежды греет пара монет – хватит на метро в один конец. Куда ехать, впрочем, Гарри не представляет совершенно. Но пока не искурено до фильтра, это и не важно. Мысли возвращаются к больнице. Кажется, он лежал там вечность. Его совершенно не излечили от потери памяти, а только усугубили. Теперь дрожали руки, нестабильный сон, выправлявшийся под снотворным, ушёл совсем, а воспоминания всё ещё играли в прятки с сознанием. Каждый клочок отвоёвывался еле-еле – сквозь слабость, уколы и заговоренные врачами зубы. Помнилось, что было что-то чертовски важное в его жизни. Но забылось. Жар жжёт пальцы так внезапно, что Поттер резко размыкает руку. Тупо уставившись на розовые, с мордами зайцев, тапки, понимает, что время вышло. Обгоревший сигаретный фильтр валяется у ног. Надо что-то предпринимать. Шесть утра. Метро открыто. Туда он, разумеется, не пойдёт. Там полиция. Не самая лучшая компания для сбежавшего из больницы. Да и ехать всё равно некуда – так и не вспомнилось ничего. Потерянный человек побитой шавкой бредёт дворами. Трёт ладони друг о друга, иногда заходя в подъезды греться – всё-таки не лето на улице. Всё чаще ловит от прохожих пренебрежительность по косой, будто он какой-то крайне неприятный фон их жизни, что, в сущности, так и есть. Желудок пустует, двухнедельная перещетина-недоборода колет, холод пробирает, в голове вата, в ногах сил катастрофически не хватает. Уже и не кажется такой хорошей идея побега. Хочется вернуться. Там хотя бы тепло. Впрочем, в случае прихода обратно еды своевольному пациенту вряд ли дадут, но это не первой важности дело. Очередной двор пугает в хорошем смысле, если вообще существует такое понятие. В голове беззвучно щёлкает своего рода ощущение дежавю – Гарри тут уже бывал. Вон та ограда в полметра, вросшая в дерево, была овита какими-то цветами, а ныне покосившийся почтовый ящик стоял прямо. Голова болит, пульс немного подскакивает, тремор рук ощущается сильнее – верные признаки, что какой-то кусочек жизни вспоминается. Радостно, что блуждания приобрели смысл. Тошно, что всё может оборваться в любое мгновение. Он жадно осматривается, посадив дужки очков не за уши, а на виски, чтоб видно лучше. За время в больнице Поттер почему-то ушёл в ещё больший минус по зрению, хотя причин тому вроде и не было. Ноги несут ко второму подъезду. Дверь поддаётся на удивление легко, а за ней тепло и семь ступеней. Лестничная клетка первого этажа. Нет, не то. На нужном этаже было что-то… Гарри не помнит, что, но что-то точно было. Подъём на двадцать восемь вверх с остановкой через каждые штук пять – отдышаться. Ничего. Ещё столько же ступенек с более частыми перерывами. Третий этаж. На стене маркером чей-то пятисантиметровый детородный. Поттер не может сдержать смешок, ведь данный акт вандализма и есть то "что-то", на чём память акцентировала внимание. Квартира в самом углу оказывается под номером двадцать семь. Новая информация, по сути, ни о чём, но не безрыбье и рак, как говорится. Рука с секунду зависает над звонком, дрожа неимоверно. И брякнуть всей ладонью по маленькой кнопке, заставляя задверье раздаться противным звуком. После окончания звонкой трели наступает тишина. Она пугает, конечно, но в глубине себя парень ждал её, надеялся. И уже хочется развернуться, уходя в никуда, как оттуда, из мира квартиры, вдруг слышатся шорохи и шаги. И тут уже по-настоящему пробирает страх, волнами брызжущий изнутри грудной клетки. Поттер прислушивается загнанным зверем. Ещё не поздно позорно сбежать, затаившись да хоть этажом выше. Но он цепенеет. Дрожь по позвоночнику. Отпирается защёлка. Тяжело сглотнуть вязкую слюну. Поворачивается ключ в замке. Не с первого раза спрятать трясущиеся руки в кармане штанов. Кажется, слишком медленно открывается дверь. Набрать в лёгкие побольше воздуха, пытаясь справиться с лавиной паники. Пауза в пару секунд, во время которой гипотетически могли бы стрекотать сверчки. – Мистер Поттер? – голос донельзя сильно знаком. Размеренный, глухой, тихий, он отражается от стен и концентрируется прямо на парне, и становится так неуютно, что аж жалеется об упущенной возможности ухода. – Эм… Да, – соглашается он, потому что факт есть факт. И вглядывается в резкие черты лица, в усталые глаза, в мешки под ними, в сальные (хотя у самого сейчас гораздо хуже) волосы, в мастистый нос. И, кажется, сейчас вспомнит, ну вот сейчас, подожди немного, вертится же… Язык опережает: – А вы кто? Брови собеседника ползут вверх, он на секунду обескуражен, затем удивлён, после раздражён, а в итоге захлопнувшаяся дверь. Вот и поговорили. Но Поттер же уже не может так просто всё оставить, Поттер упёртый. Потому выслушивает писк звонка ещё раз и, как оказывается, не прогадывает. – Поттер, семь утра, ты серьёзно? – Нет, я Гарри. Но Сириуса тоже знаю… кажется, – он в неопределённости пожимает плечами, поскольку в собранных крупицах прошлого фигурирует мужчина по имени Сириус, но кто это – черт его разберёт. – Что бы там ни было, я не собираюсь участвовать в очередной твоей бредовой затее, – хмурится собеседник, не реагируя на совершенно неуместную в данной ситуации игру слов, и уже опять было собирается закрыть дверь. Гарри, понимая, что это, возможно, единственный шанс не помереть от голода-холода, а ещё и бонусом узнать о себе чуть больше, ставит ногу вперёд, не позволяя избавиться от него так быстро. – Я Гарри Поттер, у меня отшибло память, меня кто-то положил в клинику, мне не говорили, кто именно. Я оттуда сбежал, шлялся по городу всё утро и по обрывкам того, что помню, пришёл сюда, – быстрой скороговоркой. – Максимум, о какой помощи прошу, это поесть и одеться во что-нибудь потеплее, а дальше как-нибудь сам. Следующая за этими словами тишина напрягает. Пока Поттер вглядывается в смутно знакомое лицо, лицо со всей его серьёзностью вглядывается, кажется, в тапки. Или сквозь них, что, в принципе, не особенно важно. – Заходи, – судя по взгляду, говорит он таки зайцу с тапки. Но вместе с ними, зайцами, в квартиру шоркает и тело, отдельно от которого обувь существовать по понятным причинам не имеет полномочий.