Когда исчезает Хайд, появляется Джекил

Если бы не здравый смысл, то блестящая, как начищенная монетка, ракушка разбилась на мелкие золотые осколки об чёрный и скользкий камень берега. И если бы оно разбилось на мелкие кусочки, тонущее и темнеющие, со временем совсем сливаясь с земной пылью, то навряд ли золотые искорки прекрасного голоса взмыли бы вверх, путаясь среди холодного света светлячков. И навряд ли можно было вытряхнуть застрявшие крохи любви. Любви просто не было. Была ночь. И она обещала быть длинной и тянуться долго-долго, казаться бесконечной. У Умы есть голос, сильный и прекрасный, поет она ни разу ни хуже манящих в пучину русалок. И её голос дейсвительно хотелось заключить в раковину и носить её на шее, поближе к груди. Ума и красива, она ни разу ни хуже прекрасных принцесс, из-за которых влюблённые никсы губили себя. И платье, пусть разорванное, это подчеркивало. Ума и отважна, ни разу ни хуже пиратов с только одним глазом и клинком в руке. Об этом мог рассказать её шрам на лодыжке босой ноги. Ума и хитра, ни в коем случае не меньше лукавых сирен. И она его недостойна. Это был великолепный план, он был идеален, в нем не было изъяна и он провалился. Нет, не из-за этих геройчиков, не из-за Мэл, сама Ума в итоге не выдержала и просто вернула кольцо Бена, тому, кому оно принадлежало — Мэл. Мэл всегда забирала лучшее. И даже любовь. Как бы не стыдно это осознавать, но Ума надеялась, что между ней и никчемным королем прошла искра. Да, возможно искра и была, но только в её испорченном и израненном сердце. Была тишина. Одинокие фонари освещали блеклым светом фигуру девушки, бродящей по пристани. Ума не хотела плакать, но слезы так и щипали глаза. Ума не хотела влюбляться, но понимала, что ей понравился Бен. Её сердце охватила тоска. Нужно пойти к Гарри. Он никогда не будет Беном — мягким, утонченным, наивным, глядящий на мир с любопытством и детской невинностью в глазах. Нужно пойти к Гарри, тогда он или рассмешит, или разозлит её, если сам не разозлится. Нет, он разозлится, но что он может сделать своему капитану? Он разозлится, и хоть он её обожает, он развернётся на каблуках и уйдёт в свою каюту, будет крушить своим крюком всё, что попадётся, отправлять кого попало за борт. И потом вновь окажется покорным, её разумом и вдохновителем, первым помощником. Поэтому Ума остановилась на мостике, ведущем к кораблю. Мостик был хлипкий и опасно трещал после каждого шага. Она растирала свои плечи, хотя на улице вовсе не было холодно. Она глядела на корабль, на свой дом и пристанище, а на нем кипела жизнь. Она увидела, как одна фигура отошла от мачты и отправилась к ней навстречу. Ума опустила глаза. Она ещё была не готова сообщить первому помощнику, что проиграла, так глупо, позволив горькому осознанию захватить сердце. Сдаваться она не собиралась, это не конец их истории, но в этот самый момент она чувствовала себя беззащитной и обессиленной. Её прическа немного растрепалась, платье было разорванным и мокрым, а на руке красовался новый шрам от ожога. И тем не менее, сейчас, стоя под звёздами, она казалась удивительно красивой. Мостик скрипнул и покачнулся. Ума всё так же разглядывала на переплетающие линии у себя под ногами. — Ума? Девушка облегченно выдохнула. Это был не Гарри. Гил. Дурак Гил. Ума гордо подняла подбородок. — Ты пришла нам сообщить какую весть? — спросил он, сгорая от предвкушения. — У меня новый план, — высокомерно произнесла она. — Какой? — Не твоего ума дела! — огрызнулась Ума. — А-а. Гил глянул в сторону, на море, где вдали виднелось белеющее пятнышко корабля. — Тогда почему ты не пойдёшь и не расскажешь всем о своём новом плане? — спросил он миролюбиво. — Когда захочу — тогда и скажу, — Ума вдруг с ужасом заметила, что её голос дрогнул, хотя она старалась говорить громко и грозно. Слезы полились у неё из глаз, абсолютно против воли. Она закрыла лицо руками, стараясь изо всех сил совладать с собой. Гил вздрогнул, когда увидел, что она опускается на колени. Он взял её за запястье. — Я боюсь этого моста, — произнёс он. — Отпусти меня! — рявкнула Ума, но сын Гастона умел быть немного упрямым. Он отвёл её от моста, на твёрдую землю. — Здесь можешь садиться, — произнёс он по-доброму. Ума вытерла слезы, хоть они не собирались останавливаться. — Кому-то скажешь — убью. Имей это ввиду, я на полном серьезе. Она села на камень. Гил удивленно посмотрел на неё. — А что плохого? Все плачут. — Но не я, — ответила Ума, проклиная себя за слабость. — Но ты сейчас же плачешь, не надо врать. Ума подкатила глаза. Гил был глуп, и никогда не поймёт он. — Я не буду говорить, — она краем глаза увидела, как он сел рядом. — На, — он вытащил из грудного кармана безрукавки носовой платок и протянул ей. Ума взяла его, удивившись этому столь непривычному для Гила жесту. — У твоего папаши же напрочь отсутствуют манеры, — произнесла она, вытирая уголки глаз. — Мне мама сказала всегда носить платок. Она сказала, это нравится людям, и нравится девушкам, откуда она пришла. И я ей верю. Тебе же понравилось? Ума обернулась и посмотрела на пирата. Гил разглядывал звезды на небе. Ума посмотрела на лицо. Серьёзное. Серьёзное и одновременно глупое, хоть и красивое. Он был слишком глуп даже для злодея. — Ты плачешь, из-за того, что Чудовище-младший не полюбил тебя? — спросил вдруг он, обернувшись. Ума пожала плечами. — Ты городишь чепуху, — отчеканила она. — Из-за чего еще можно плакать, — дёрнул он плечом. — Сколько тебе лет, Гил? — вздохнула она, обхватив голову руками. — Сколько и тебе. Я не идиот. И я не сказал чепуху, — его голос звучал обиженно. — Ты втюрилась в сыночка Чудовища. Он совсем не плох, но я предупреждал, что недаром он сын Чудовища и даже называют его так. И ты плачешь, потому что вдруг поняла, что он тебя полюбить может только с помощью волшебства, а не по-настоящему. Ума слушала его, широко раскрыв глаза. Она не влюбилась в него, этого сердце принять не могло. — Спешу тебя расстроить — ты все-таки идиот. Самый настоящий. — Нет. — Да! И ты никогда этого не поймёшь, а это по-настоящему грустно. Гил глядел на Уму, часто моргая, как будто кто-то ослепил его. — Ты очень красивая. И умная. Ты очень умная. И жаль, что тот, из-за которого ты плачешь, этого не видит. Ума сжала кулон на груди. Сердце заныло. — Он видит. В том и дело, что видит. — Тогда ты не должна просто плакать. Найдётся тот, кто это и оценит. — Нашёлся. Давно. Гил скривился. — Гарри? — Ага. Слезы уже высохли. Ума убрала резинку и косички рассыпались по плечам. Гил нежно убрал вдруг прядь за ухо. — Я ведь люблю тебя, — произнёс он тоскливо. — Но мой отец сказал — не влюбляйся в умных девушек. И я знаю теперь, почему. А ведь я даже и не собирался. Гил встал и посмотрел на луну. Ума молчала. — Я расскажу всё за тебя, если боишься. Про новый план, не про Бена, не про слезы. А ты пойди умойся пока. И да, можешь со мной говорить о подобных вещах. Ума кивнула. Ей никогда не признавались в любви. И она не умела отвечать. Особенно тем, к кому ничего не чувствует. Если не считать пустоту чувством. … Горячая вода приятно лилась из дуршлага, поливая её тёплой водой. Ума подняла лицо навстречу струйкам, хотя знала, что надо быть поскорее, ведь горячая вода кончается быстро. Она чувствовала, как освобождается. Чувствует прилив сил. Признание Гила изначально не вызвало в ней никаких эмоций, но теперь она все-таки улыбнулась. Ей не было жаль его. Он был слишком непутёвым. И абсолютно не злодеем. Абсолютно. Потом струйки прервались, издав шипение. Одевшись, Ума вышла из корабля и отправилась навстречу городу. Она бродила по городу, спокойному и тихому (а бывало это очень редко), чувствуя, как спокойствие буквально разливается по её телу. Она остановилась, закрыв глаза. Она слушала тишину — морской прибой, далекие крики чаек. И в её сердце была надежда, светлая и легкая, чувство абсолютно незнакомое. Она вздохнула полной грудью. А потом она пойдёт к Гарри. А Гил стоял перед командой в трюме при свете свечей и керосиновых ламп. Он рассказывал, что план Умы оказался не очень хорошим, и она придумала более грандиозный. И поэтому ушла. И пираты посмеивались, глядя на него. Он был не более чем влюблённый, но глупый мальчишка, чьи чувства сразу были написаны на лице. Для них, для всех, для Умы. Ветер шептал что-то в ветках деревьев, облегая кожу Умы, покрывал ее своими поцелуями. Она танцевала, закрыв глаза, танцевала, ни хуже Русалочки. Видя, как исчезает. И временно становится спокойной, сливаясь с хаосом замеревшего времени.