Дыши

Если бы вам сказали, что после встречи своего соулмейта одному придется мириться с невыносимой болью в груди, что бы вы сделали? Вопрос, который задавали себе многие. Одному после долгих лет боли вдруг полегчает, но второй… Готовы ли вы жить, каждый день наблюдая за страданиями любимого человека или страдая самому? Боль в груди сопровождала Сашу всю его еще такую недолгую жизнь. Сначала, думая, что болен, маленький Петров выжимал все до последнего из каждого дня – наверное, отсюда он стал таким открытым и наглым парнем, который проживает каждый день как последний, играет на сцене, будто оголенный нерв, выворачивая свою душу на публику. Позже мама рассказала ему о соулмейтах, почему он постоянно мучается от боли. Поэтому, когда Петров переехал в Москву на учебу, никто не был против, а сам Саша был только рад сменить место и начать, наконец, поиски. К его счастью, Москва оказалась тем самым городом, в котором находится родной человек. Конечно, живя в Ярославской области, больно было ужасно сильно каждую секунду, отчего Сашу мучила бессонница, но боль была терпимой – тебе будет ужасно херово, но зато не сможешь сдохнуть. Здорово устроено, не правда ли? А в столице боль стала периодически утихать, будто график спада и подъема – его соулмейт явно находился не так далеко. Олег Евгеньевич был невероятным человеком – сколько жизни было только в одних карих глазах! Саша всегда восхищался им, и то, что его взяли работать в театр Ермоловой, для него было безумной радостью и удачей. А также он заметил, что именно в театре ему дышится по-особенному легко – боль исчезает. А это значит лишь одно – где-то здесь, среди всех этих людей, находится его соулмейт. Наконец, он пришел на финишную прямую спустя несколько лет своего личного «марафона». Сам же художественный руководитель театра полжизни прожил, успев разочароваться во всех этих великих словах о родственной душе. Нет, конечно, лет до 35 он, как и полагается, пытался отыскать своего соулмейта. Олег понимал, что именно ему придется переносить всю боль, только чтобы быть рядом с человеком, который страдал за его любовь, который готов наконец зажить спокойно, находясь рядом со своей родственной душой. И тогда еще молодой Меньшиков ответил бы тысячу раз на вопрос: «А готов ли ты терпеть боль ради другого?», прокричав «Да!». Но годы шли, а ближе к своей цели он не становился. В какой-то момент он начал задумываться: а может его соулмейт еще не родился или уже умер, или же, что самое ужасное, его просто не существует. С такими мыслями он подошел к своему пятому десятку, посвятив себя работе: если нет того самого человека, не лучше ли заняться своей карьерой или же завести отношения, пусть даже не предназначенные судьбой? К чему это клише – прожить жизнь со своим соулмейтом или же никаких отношений, ищи свою родственную душу?! Именно поэтому, долгое время работая, Олег встречает девушку, думая, что так и должно быть – пора бы уже в его возрасте завести не только отношения с работой. 2008 год для Меньшикова оказывается весьма болезненным: начало сдавать здоровье. Периодически его прошибало болью в груди, становилось трудно дышать. Олег говорил: «Истратил все здоровье на театр, нужно начинать следить за собой». Внутренний голос пытался докричаться: «Быть может, твой соулмейт наконец рядом?!». Но голоса слышат лишь сумасшедшие, коим Меньшиков не являлся. К 2013 году все поменялось: девушка исчезла из его жизни, уступив место театру имени Ермоловой. Снова для Олега театр и работа на первом месте. Но так даже лучше – от этого не сбежишь. Новый театр, новые спектакли, новые актеры. Актеры! Саша Петров – удачная находка для него. Молодой, талантливый актер, который проживает всю жизнь на сцене и рождается в новом спектакле. Тогда его пронзила боль, но мужчина пропустил этот момент, сказываясь на свое здоровье. Он правда был у врача: врач правда сказал, что у него есть небольшие проблемы со здоровьем и что это не вина соулмейта. Они оба не заметили этого при первой встречи: один был слишком ошеломлен предложением, второй давно перестал верить. Несколько лет в одном театре. В одной труппе. Множество спектаклей. Еще больше различных мероприятий, которые устраивал для ермоловцев Олег Евгенич. Саша всматривался в каждого в этом театре – уж кто-кто, а он не потерял надежду. Петров, так восторгавшийся своим художественным руководителем, в глубине души поставил галочку: у него были мысли насчет своего соулмейта, но признавать это он не желал, вернее, боялся. Меньшиков, замечавший перемены при появлении Саши рядом с собой, отказывался проводить ассоциации. Два человека, созданные друг для друга, отказывались действовать, когда судьба сама привела их в одно место. Кто-то должен понять. Кто-то должен сделать первый ход… – Хай, эврибади, – заходя в зал, в привычной манере поздоровался Олег с артистами, что ждали его, – на повестке дня – новый спектакль. Режиссер – я. Поэтому никого не ждем – раздаю роли, пробуем. Отдельные люди получают уже окончательные роли, а остальные – будем подбирать, но у меня есть наметки, кто на кого будет пробоваться. На репетиции царила своя атмосфера: художественный руководитель, а теперь еще и режиссер-постановщик, и один из героев, умел задавать ритм для работы, но не обходился без такого юношеского хулиганства в словах и действиях. Саше, который оказался во второй группе, дали пробовать роль высокомерного, нахального и бесчестного молодого человека, друга главного героя и одного из антагонистов спектакля. Олег Евгеньевич видел в Петрове этот образ: он сможет сыграть правдоподобно, как и всегда выплескивая все эмоции в зал. Но парень же считал по-другому: была роль менее значительная, чем та, которую ему предложили. Герой этот был безнадежным романтиком, стеснительным молодым человеком, влюбленным в дочь героя Олега Евгеньевича. Несчастная, безответная любовь робкого парня. Это было чем-то новым для Саши, и он ужасно хотел получить именно эту роль. Так что он сделал все, что было в его силах, буквально вырвав «победу» из рук Ершова, главного претендента. Когда все роли распределили и приступили к репетиции, довольный Саша Петров вчитывался в свой один из многочисленных монологов, вполуха слушая объяснения Олега Евгеньевича. По большей части, первая репетиция состояла в том, что все разбирали сам сценарий, Олег Евгеньевич говорил свои идеи, ставил сроки и расписание последующих репетиций. Именно поэтому Саша, как только был объявлен конец репетиции, направился прямиком домой, чтобы в одиночестве самому прогнать реплики персонажа и понять его мысли. Под конец, примерно, шестой репетиции они подбираются к единственной совместной сцене Олега и Саши, где молодой человек должен пылко признаться в чувствах к дочери героя худрука после его «разоблачения». Сцена должна быть очень эмоциональной, совершенно не свойственной замкнутому персонажу Петрова, поэтому ее следовало играть очень аккуратно. Петров может перестараться со своей манерой подачи эмоций, а Меньшиков должен правильно скорректировать его поведение. Следуя сценарию, он падает, но весьма неудачно, перестаравшись, и шипит, прикладывая ладонь к ушибленному бедру. Быстрое «я в норме», и Олег подает ему руку… чтобы в следующую секунду ловить снова падающего Петрова, но теперь на него. Игнорировать такую четкую боль Олег больше не может, поэтому сдавленно стонет, прикрывая глаза и растирая саднящую грудь, когда Саша отстраняется от него. Парень смотрит на него сначала испуганно, а после удивленно. Неужели все же?..

***

– Олег Евгенич, – сразу же после репетиции ворвался в кабинет худрука Саша, даже не удосужившись постучать, – можно поговорить? – Раз уж зашел, не выгонять же мне тебя? – пожал плечами Олег, закрывая записную книгу, – весь во внимании. – Вы ведь тоже это почувствовали, – тут же бросился в огонь Саша, – связь. Вы и я. Даже не верится, – нервно усмехаясь, говорил парень, ведя рукой по волосам на затылке, – я наконец-то нашел вас! Петров был растерян и немного шокирован, но все равно это не отменяло его радости по поводу того, что он сейчас узнал. Олег же смотрел на него чуть хмурым взглядом. Конечно, он тоже это заметил, но оставить это проигнорированным нельзя: по крайней мере, Меньшиков себе такого не позволит, это не профессионально да и просто не по-человечески. – Да, почувствовал. У меня были сомнения все это время, что ты находишься здесь, но теперь их нет. Я точно могу быть в этом уверен, – спокойно говорил мужчина немного уставшим голосом, отчего становилось страшно: все знали, когда художественный руководитель разговаривает таким тоном, ожидать можно чего угодно, – но есть же много «но», и ты должен понять это. Нельзя так сразу приходить и заявлять на «свои права». – Но ведь я нашел вас. Столько лет поисков, а вы все это время были тут. Да вы именно сейчас здесь! Стоите передо мной. А я могу только смотреть на вас да играть в спектаклях. Будто ничего не произошло, – по-детски обиженно проговорил Саша, смотря своими голубыми и такими полными грусти глазами. – Саш, я понимаю твои чувства. Признаться… сам не ожидал этого после стольких лет одиночества, – ответил мужчина, отходя от письменного стола, чтобы через мгновение оказаться рядом с Петровым, – но все же. Давай не будем торопить события. С этой мыслью нужно переспать. – Почему? Мы ведь работаем в театре почти 3 года. Если вы хотите узнать меня лучше, я – открытая книга. Вы и так знаете меня. – Дело не в этом, Саш. Давай посмотрим на ситуацию трезво. Первое, это неожиданная новость, второе, давай будем честны, это возраст. Куда тебе лезть в мои полвека? – Мне все рав… – Нет. Давай ты походишь с этой мыслью и подумаешь хорошо над этим недельку. Пусть наши отношения останутся такими, как и были, – заметив разочарованного Сашу, Олег добавил, – пока что. – Вы так говорите, будто вам не нужен соулмейт. Будто я вам вообще не сдался. Но я понял вас, Олег Евгеньевич. Пусть будет, как вы скажете, – решил закончить этот разговор Петров, тут же разворачиваясь и выходя из кабинета, не давая шанса на ответ. Хочет подождать, пусть подождет: парень и без недели, которую дал худрук, знал свой ответ, который никогда не изменится.

***

Саша говорил себе, что это всего лишь временно, что к этому нужно привыкнуть, что он понимает Олега Евгеньевича, но все равно вел себя, как обиженный ребенок, в его присутствии. Откуда в нем эта черта? Неделя длилась ужасно медленно, даже при том, что весь новоиспеченный состав почти ночевал на репетициях, находясь в работе. По началу Саша опаздывал на репетиции или же отпрашивался домой раньше положенного времени, выводя из себя Меньшикова, который терпеть не мог такого отношения к работе. На самой репетиции вставлял ненужные комментарии, пытался всем своим видом привлечь внимание к себе. А после выволочки, что устроил ему худрук, и замечания со стороны коллег понял, что действительно ведет себя, как маленький ребенок, которому не купили игрушку. Петров пришел к Олегу Евгеньевичу в кабинет после репетиции с кофе в руках и заказной едой из ресторана, прося прощения и признавая, что он идиот, раз ведет себя так. После этого Саша приходил в кабинет худрука после каждой репетиции с неизменным кофе и едой на вынос. Все настолько были сосредоточены на спектакле, что Саша по прошествии той самой заветной недели не полез к Меньшикову с расспросами: у него и так сейчас было ужасно много дел. За это Олег был благодарен ему. Но, если смотреть на ситуацию с другой стороны, то, что они так и не смогли поговорить, сыграло на руку их взаимоотношениям. Петров, как мог, поддерживал художественного руководителя, задерживался вместе с ним после окончания рабочего дня, помогая что-то разобрать или просто поговорить о наболевшем. Такими нехитрыми шагами они смогли стать намного ближе друг к другу, так и не поговорив об их отношениях. Такими нехитрыми шагами Олег привык к боли, которую нес Петров рядом с ним.

***

Вечер. Театр. Сцена и премьера нового спектакля. Все немного на мандраже – это привычно. Актеры волнуются за то, как выступят на первом спектакле. Даже сам Меньшиков, будучи внешне спокоен и холоден, как обычно перед выступлениями, внутри так же переживал. Актер, который не переживает перед выходом, – не актер. Саша находился неподалеку, настраивая себя, а вернее, наоборот, расслабляясь, отключая голову, чтобы без посторонних мыслей броситься навстречу зрителю. Тогда единственная вольность, что он позволил себе, – это поцеловать Олега, хоть и в щеку, перед самым выходом на сцену, чтобы никто не видел, желая удачи. Что-что, а последнее им точно понадобилось бы, так как судьба решила действовать наперекор планам актеров. Все первое действие персонажи Олега и Саши не появляются в одной сцене, напротив, даже избегая друг друга: герой Петрова несколько раз исчезает прям перед приходом мужчины. Парень довольствуется парой сцен взаимодействий с главными героями и бесчисленными монологами, прежде чем во втором действии наконец сыграть в единственной продолжительной сцене с Олегом. Он понимал, что будет трудно на фоне их связи и неком волнении, если у Меньшикова оно еще осталось после того, сколько он успел сыграть, удержать себя в руках и достойно выступить, но все равно в самый последний момент привнес то, чего в сценарии не было. В этой сцене их герои впервые сталкиваются, когда внимание молодого человека к своей дочери, чье сердце было занято, заметил отец. Петров наскакивает на Олега, тут же пугаясь и падая на пол, пытаясь оправдаться перед разозленным мужчиной. Дальше, забыв про сценарий, Саша поднимается, чтобы в следующее мгновение оказаться непозволительно близко, отчаянно хватаясь дрожащими пальцами за ворот пальто Меньшикова, ведя ими по вмиг оголенной шее. «Признаюсь! Да-да! Я люблю вашу дочь. Больше жизни люблю. Будь я теперь во власти дьявола, совершая грех, но я люблю, и отступать я не намерен!», – будто неврастеник, закричал Саша, смотря на Олега Евгеньевича безумным, возбужденным взглядом. Он смотрел и не замечал, как всего одно отклонение от сценария в пользу атмосферы, задавило мужчину. Такая близость, не столь физическая, сколь эмоциональная отозвалась в груди новым импульсом боли, которого не было раньше, к которому тот не успел привыкнуть. На лице Олега проступает боль, и он, пытаясь найти опору в Петрове, падает и теряет сознание, не в силах вдохнуть из-за скованной груди. Секунда, и на сцене, как и в зале, начинается паника – это не часть спектакля. Кто-то начинает кричать, кто-то просит вызвать скорую, другие спрашивают про врачей в зале. Во всей этой суматохе можно было найти лишь одного человека, который замер, отскочив от упавшего Меньшикова в нескольких метрах. Хотел стать ближе – получай. Ведь все это произошло из-за него: и так была премьера, было сложно играть вместе, а тут он полез перед началом и не сдержался при выступлении, добавив своего. Саша переоценил возможности, подумав, будто к боли можно привыкнуть – он привык, живя с ней до всех этих событий. А Олегу было тяжелее: Петров эгоист, подумал только о себе, приняв это, как благо для двоих. Но теперь мужчина лежал без сознания на сцене, пока его не увезла скорая помощь. Саша же решил действовать старым методом: чем дальше он сейчас будет от Олега Евгеньевича, тем быстрее он придет в норму. Когда Олег приходит в себя, то чувствует облегчение – все снова, как обычно. Но это может означать лишь одно: Петрова нет в больнице, куда его привезли. Лишь записка, оставленная на прикроватной тумбочке вместе с мандаринами: «С наступающим новым годом, Олег Евгеньевич. Меня заверили, что это самые лучшие мандарины, которые я когда-либо ел. P.S. простите…». Меньшиков лишь усмехнулся и потянулся к телефону, чтобы написать парню. Звонить он точно не собирался: трубку не возьмет – проходили. Неделя, на которую оставили отлежаться, Меньшикову казалась целым столетием. Без театра он уже не представлял и дня. Зато был плюс – Саша. Каждый день, утром и вечером, Петров присылал сообщения, узнавая о самочувствии Меньшикова, и просто разговаривал с ним. До определенного дня все шло хорошо, и Олег уже начал думать, что Саша перестанет бегать и, наконец, придет разобраться. «Как вы? В театре все не могут дождаться вашего прихода. Рось и Ершов опять там что-то устроили к вашему приходу – предупреждаю сразу». «Как я могу еще быть? Отлично, Саш. Завтра снова в строю. Петров, своих сдавать не хорошо, даже если что-то готовится по мою душу». «Я рад, что теперь с вами все хорошо, Олег Евгеньевич». После исчезли и смс, и сам Петров. На звонки он не отвечал, в театре не появлялся, полностью избегая художественного руководителя. Кто-то говорил, что он заболел, кто-то – что собирается уходить из театра. Но все знали причину – художественный руководитель и по совместительству соулмейт. Тогда, на сцене, все сразу все поняли.

***

– Саш, ты так и будешь бегать от меня? – уставшим голосом спросил Меньшиков, как-то подловив парня в гримерке, когда тот пришел собирать свои вещи, – это детский сад уже. Петров мелко вздрогнул, подняв бегающий взгляд на худрука через зеркало. Будто вор, которого застали на месте преступления. – Олег Евгенич… – теперь он развернулся лицом к мужчине, облокачиваясь о стол, – я не… – но поймав тяжелый взгляд Олега, поправил себя, – именно так это и выглядит? – усмехнулся Саша – куда ж без этого. Петров был бы не Петров, если бы не усмехался или улыбался даже при серьезном разговоре. Вернее, ему казалось, что сейчас именно такой разговор и состоится. – Олег Евгенич, я просто стараюсь не делать вам больно. Не хочу видеть, как вы страдаете рядом со мной. – Зато хочешь сделать так, чтобы больно было тебе. Не только из-за связи, но и из-за любви. Я не слепой, Саша. Я вижу, что ты чувствуешь и как пытаешься бороться с этим. – Вы правы. Это ужасно – бороться с самим собой, со своими чувствами к вам. Но я уже попытался сблизиться с вами – и привело все к сорванному спектаклю и вашей госпитализации. Просто не хочу повтора. – Так, может, ты уже перестанешь мучить нас, Саш. Ты дорог мне, и я не хочу, чтобы из-за своих моральных принципов ты уходил из театра. Уходил из моей жизни. Эгоист ты, Петров, да, – эгоист. Дурной эгоист, – как-то по-доброму, в своей манере ответил Меньшиков, а во взгляде лишь: «Вот! Без кожи стою и все вены видны. Если хочешь – бери, я дарю». Саша с опаской смотрит на Олега, будто ожидая, что он сейчас, вот сейчас откажется от своих слов и уйдет. Ведь именно Петров хотел первым сблизиться, сам начал тот самый разговор о родственных душах и предложил отношения не просто «художественный руководитель – актер труппы». Но теперь он не был уверен вообще ни в чем. Но… секунда, и Петров прижимается к Олегу, крепко обнимая. Сквозь болезненный стон, Меньшиков выдавливает тихое «Саша…», опуская руку на затылок парня и зарываясь пальцами в русые волосы. Мужчина готов терпеть боль, от которой сдавливает грудную клетку, выбивая последний воздух, лишь бы только этот, без стеснения, наглый Петров был рядом. А Саша надеется, что скоро станет легче. И правда: спустя чуть меньше, как полгода, боль проходит. Остается лишь чувство прошлого, что засело где-то в груди тревожной ноткой от каждого момента, что они проводят вместе. Говорят, что боль отступает, если соулмейт сделал жертву ради другого.