should have been there

Каждый год перед Рождеством — буквально за несколько дней до наступления подобного праздничного события — Феликс неожиданно превращается в глупого ребёнка: в его грудной клетке появляется нестерпимое ожидание чуда, а на лице, как правило, — широкая улыбка и восторг от пёстрых гирлянд, мишуры и всего-всего блестящего. — Жаль только, что снега так и не будет, — неожиданно констатирует юноша, кутаясь от холодного ветра в свой красный мягкий шарф — тот, что подарил ему Чан ещё в начале ноября, заботливо напоминая одеваться теплее. — Без него всё совсем не так. — Ну, может, он ещё таки выпадет, — не лишает Бан его надежды и сжимает чужую холодную ладонь немного сильнее. Просто наслаждается короткой прогулкой от общежития Феликса до квартиры Сынмина, их общего друга, который проводит этой ночью у себя вечеринку, и почему-то каждую возникающую тишину хочет разрывать несколько нелепыми признаниями; концентрация всякого романтического бреда в его голове в последнее время значительно превышает любую допустимую норму. Чан смотрит на младшего так, словно тот не просто очередной человек в его жизни, а какой-то даже идол — недостижимый, своеобразный и слишком особенный; а Феликс этого, между тем, увы, не замечает. До сих пор не может никому довериться и поверить, ведь— — С такой причёской ты похож на милого невинного щенка, — кто-то совершенно не важный, то ли чья-то подруга, то ли, быть может, вовсе сестра, произносит это австралийцу прямо в лицо, с уже достаточно пьяной глупой улыбкой, и тем самым лишний раз вскрывает пока ещё недостаточно зажившие раны. Всё правильно; Ли и вправду был когда-то щенком. Умело выдрессированным, преданным и лишь иногда способным хоть что-нибудь тявкнуть в противовес чанбиновым внезапным приступам грубости — Феликс, ты задолбал, Феликс, я от тебя устал, Феликс, знай себе место. Возможно, было всё-таки проще любить этого человека лишь со стороны. Просто как смесь притягательной мрачности и необъятной харизмы: у Чанбина, как правило, имелся свой определённый круг общения, постоянный тяжёлый взгляд и личный канал на ютубе с треками собственного сочинения, которые Феликсу пришлись чертовски по вкусу — подобный заниженный голос, сильная лирика и сбитое дыхание во время быстрой читки. Чанбин всегда говорил о правильных вещах, при незнакомых людях практически не улыбался и, кажется, именно поэтому вызывал множество нелестных о себе слухов. К примеру, «Со — грубый заносчивый мудак, и водиться с ним определённо не нужно». Почему — Феликсу, увы, никто не рассказал, и оттого, пренебрегая явным предупреждением «осторожно, сильно укусит», в конце концов юноша решился на знакомство. Два с половиной года его жизни прошли во множествах улыбок-усмешках-смехе, в частых ссорах-нервотрёпке-тревоге и в последовательных люблю-ненавижу-люблю. За это время Феликс слишком хорошо осознал, что отношения — это не просто совместное времяпрепровождение за тёплыми объятиями, прерывистыми поцелуями и чем-то посерьёзнее, гораздо интимнее; отношения — это прежде всего тяжёлый непрерывный труд, железное терпение и шлифовка острых углов. Сначала всё легко, а уже после — значительно сложнее. Временами — и то невыносимо. Чанбин в его жизни был человеком со множеством скелетов в шкафу. Целая масса счастливых событий и одновременно с этим яркий костёр, который первое время заботливо Феликса грел — своими объятиями, краткими признаниями и букетами свежесорванных цветов из какого-то сада; а затем тот почему-то всё же обжёг. Как оказалось, нашёл себе другое более увлекательное развлечение — не такую безделушку, как австралиец — и просто ушёл, напоследок бросая чертовски лживое я тебя всё равно не любил. Собачья преданность и слепое доверие, к счастью, тут же прошли. До появления Чанбина парню казалось, что он никогда и никого не сможет полюбить, а в дальнейшем — что возненавидеть: слишком уж сильные все эти чувства для такого уравновешенного человека, как Ли. Однако старший вполне наглядно доказал, что сердце у Феликса всё же пробиваемое, а задыхаться от нефизической боли, на удивление, действительно возможно. Теперь Чанбин — это всего лишь краткое привет, неохотно срывающееся с губ при редких встречах в их университете, мысленное как ты мог так поступить и просто огромный сундук с многочисленными воспоминаниями. Как хорошими, так, к несчастью, и плохими — теми, что, словно шрамы, отпечатались в нём. И самое глупое — то, что упрекнуть его Феликс ни в чём, так или иначе, не может. Со и вправду оказался вполне горьким опытом, но, тем не менее, ни разу не ошибкой. Тот просто выдернул из него механизм, отвечающий за доверие, и оставил поломанный прибор без присмотра. Прибор, который, как бы то ни было, зачем-то подобрал себе Чан. — Феликс, ты как? — парень, будто чувствуя, оказывается при малейшем упоминании рядом и своим внезапным появлением возвращает в реальность. — Выглядишь хреново. — Кажется, я перебрал, — не отрицает австралиец, во всём теле ощущая ужасную тяжесть, а где-то в горле — неприятный комок. — Отведёшь меня домой? — Может, лучше переночуешь у Сынмина? — предлагает Чан немного иное, замечая, насколько сложно юноше хотя бы подняться с дивана. — Ты еле стоишь на ногах. — Я хочу домой, — капризно отрицает Феликс, а его парень, безысходно вздыхающий, благо, всё же не спорит. Тот помогает ему добраться до коридора, аккуратно придерживая и за талию, и за правую руку, бережно накинутую на широкие плечи, одевает его, словно личную куклу, кутая в тёплую куртку, шарф и даже кроссовки (Феликсу и вправду нелегко всё делать самому), и напоследок выкрикивает Сынмину бро, если что, мы ушли. Чан, на удивление, оказывается чертовски заботливым и терпеливым человеком — практически полной противоположностью Чанбину: он постоянно интересуется настроением младшего, действительно его слушает и довольно во многом понимает; запоминает какие-то незначительные детали — от любимого напитка до имени его троюродной сестры, целует не только в губы и в шею, но и в кончик носа, в макушку, в свежие ссадины и повторяет, что бояться с ним ничего не надо (у Феликса всё те же два с половиной собачьих года позади и оттого постоянный рефлекс опасаться предательства). — Может, лучше вызовем такси? — интересуется Ли спустя где-то десять минут их неспешной ходьбы вдоль совершенно безлюдной улицы и испытывает неопределённую вину из-за того, что Чану приходится практически нести его на себе. — Не получится. Я не брал с собой денег. — А сколько вообще сейчас времени? — на странность, заплетаясь только в ногах и высказываясь пусть и медленно, но всё-таки относительно чётко, Феликс довольно резко останавливается и поднимает свой взгляд к постепенно светлеющему небу. — Как думаешь, рассвет ещё не скоро? — Не уверен. Даже когда я иду к первой паре, на улице всё ещё темно. — А-ааа, жалко тогда, — с протяжным шумным выдохом заключает шатен и недовольно хмурится. Просто слишком любит предрассветные часы, когда вокруг всё тихо и совершенно пусто. Даже птицы почти не издают ни звука, а признаки жизни подают лишь тёмные облака, лениво передвигающиеся по звёздному небу; люди спят, и никто никому ничего не говорит. Не причиняет боли. Не— — Ты… Прости меня, — несколько резко прерывает его мысли парень. — За что? — шатен недоумевающе приподнимает свою бровь и переводит взгляд на Чана. — Ну, за такси. — Ты идиот, что ли? — Феликс непроизвольно усмехается, а старший, тем не менее, смотрит на него с довольно серьёзным лицом. Кажется, в очередной раз ощущает себя виноватым, когда оно того совершенно не стоит — опять эта его дурацкая привычка извиняться. За всякие глупости, за якобы промахи и, в частности, за то, что они не встретились раньше: появись Чан прежде Чанбина, всё, возможно, сложилось бы как-то иначе. Гораздо лучше. — Хён, это всего лишь такси. — Знаю, — тот срывается на несколько натянутую короткую улыбку и опускает свой усталый взгляд на развивающийся на ветру шарф. — Просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Удобно. Даже не обязательно именно с ним — Бан, как правило, для себя никогда ничего не просит, а только лишь отдаёт, и отдаёт, и отдаёт. Всё своё свободное время, внимание и всевозможное тепло. Потому Феликс в подобное желание действительно искренне верит. Старший постоянно честен с ним и, несмотря ни на что, находится рядом. Не делает плохо. Постепенно и ненавязчиво к себе привязывает. Он однозначно другой. — Если ты этого и вправду хочешь, то… — Ли накрывает холодные щёки блондина своими ладонями, приподнимаясь чуть на носочки, и сокращает между их лицами ненужное расстояние, покрасневшим кончиком носа сталкиваясь с чужим. — Останься сегодня со мной в общежитии. В конце концов, так хочется по-банальному делить одеяло, срываясь на хриплый смех, а наутро — лежать и просто наблюдать за тем, как мирно вздымается чанова грудь и насколько тот, в принципе, нереально красивый. — Если честно, я сильно храплю, а ещё— — Просто заткнись, — нетерпеливо перебивает его Феликс и, чтобы парень больше не нёс всякую чушь, наконец-то, накрывает его губы своими.