Пойми (согрей) меня

      У Юнги вдохновение. А когда у Юнги вдохновение, вокруг него обитают перечеркнутые и рваные листы чистой и не очень бумаги. Ручка шаркает по столу в гонке за мыслью; цель – не отстать. Юнги не считает себя совсем уж бездарностью, но да, именно так он может представить себя. Пока ему самому не будет нравится хотя бы на 101%, он не признает своего таланта.       Когда-то однажды ночью ему пришёл в голову образ и не отпускал до тех пор, пока Юнги не нашел какую-то черную ручку (на утро это оказался маркер) и не записал мысли, роящиеся в его голове более часа, прямо на руке.       Несмывающееся творение он скрыл до запястий рукавами рубашки, а вот в перчатках по школе вряд ли кто даст ходить. Какое-то время спустя он положил тетрадь под матрац – чтоб была.       Написать пару-тройку строчек перед работой – уже ритуал, без которого Юнги чувствует утро уже не так бодро, не так энергично и радостно, как хотелось бы. Юнги не писатель, он, скорее, подрабатывает этим промыслом.       Основной рабочий день его проходит в редакции одного художественного журнала. Помимо сочинения и высказываний собственных мыслей, ему нравится направлять чужие в правильное русло. Вообще-то, Юнги фигни не редактирует, встречаются иногда экземпляры, в которых из-за одной фразы текст воспринимается как-то иначе, но для того Юнги и приходит каждый будний день к восьми часам, а то и раньше, чтобы вот такие недоразумения подправлять. Подправлять – не изменять, это совершенно разные понятия.       И несмотря на природные таланты Юнги в орфографии, когда буквально чувствуешь, как слова должны писаться, несмотря на его богатый лексикон, пополняемый без устали по сей день, и прочие профессиональные словечки, которыми Юнги орудует в превосходстве, он зовет себя бездарностью. А Чонгука это знатно колышет порой.       Чон Чонгук – лучший друг Юнги и по совместительству коллега. Он пришел в эту редакцию, может, на полгода-год раньше Юнги и каким-то образом заполучил его внимание, звание лучшего и единственного друга, все его тайны и всю любовь. По мнению Юнги, Чонгук – идеальный друг, которого он не очень-то достоин. Вот, вроде не маленький, но меланхолия (такая свойственная и присущая поэтам) так сильно захватывает Юнги, что Чонгук удивляется, как он всё ещё с ним не поссорился.       По мнению Чонгука, Юнги – прекрасный человек, превосходный писатель, который, если не весь, то большую часть мира заслуживает. Однажды тайком он стащил тетрадь со стихами и просто потерял дар речи. Этот незаметный парниша пишет шедевры. А потом Юнги холодным тоном приказал (именно) положить всё на место и позвал пить чай. —Ты сюда вообще-то не за этим пришёл.       Но Чонгук так не считает. Под конец их встречи он спрашивает Мина, не хочет ли тот хотя бы в своем журнале напечатать пару стихов, на что получает нахмуренные брови и, —Совсем дурной? Я – бездарность, какое печататься?       Но вы не представляете, Гук смог взять парочку, "которые более-менее неплохие. И вообще, Гук, это плохая идея". Так казалось только Юнги, все остальные были в восторге.       Чай выпит, сладости съедены, а идти или отпускать домой так не хочется. На то он и лучший друг, чтобы в его компании и помолчать было приятно.       Гук остается на ночь, в которую Юнги пишет и пишет, трясущейся рукой передавая листы для оценки. Но даже этот корявый, быстрый подчерк не мешает вновь и вновь хвалить хёна. (Тот лишь головой машет и забирает листы назад.) Где-то с этого момента Юнги знает, что дружба действительно существует.       А где-то через неделю Юнги приходит на работу, мечтательно-задумчивый, и вручает Чонгуку новую, хоть и исписанную, тетрадь. Простенькая, но красивая обложка (которую Юнги мастерил сам впервые в жизни) с коротким названием "Друг". Это было начало осени, а тот день - нежно солнечный. Лучи солнца прокрадывались сквозь стекло и кое-где через задвинутые жалюзи и падали на великолепную тетрадь с цветочным гербарием на обложке и в словах.       Чонгук помнит, как с изумлением принял этот скромно-личный подарок. Каждая строка была залита этим, ещё не холодным, но уже не палящим солнцем, пропитаны запахом полевых цветов и надеждой. Надеждой на то, что Чонгук поймет всё именно так, как оно задумывалось. На вопрос, почему всё же рукопись (уже из-за своего рабочего места), Юнги отвечает, что он, вроде, не против и напечатать это, но прежде даёт прочитать ему, —Вдруг ты не захочешь делиться, тебе ведь посвящено! – как-то спонтанно вырывается у Юнги, хотя после руки не так сильно трясутся. А Чонгук лишь смеётся, отвечая что-то невпопад и только дома понимает, о чём говорил Юнги ему. И совестно, и не очень, поскольку Юнги предвидел эту... ревность? к публике.       Тот лишь смеётся, несмотря на то, что Чонгук звонит ему во втором часу ночи – почему он вообще не спит? —Потому что. Работа и мысли не дают поспать,       И даже если у них один выходной, он зовёт Чонгука встретиться в каком-нибудь поэтичном месте (не без смеха сказано), ведь погода так и тянет творить. А младший отказать не может, хотя знает, что прогулка на утро намечается.       Знаете, что любит Юнги? Просыпаться на восходе в теплой кровати в воскресенье, ещё писать стихи и давать их почитать Чонгуку, желательно вслух (а то слишком уж нахваливает). И своего щенка Холли, которого подобрал совсем недавно. Чонгук ещё не знает. Но когда Юн ему рассказывает, говорит, что: —Ты мне больше не друг, раз скрываешь такую прелесть! – и делает пару (пар) снимков Холли, которая так не хотела смотреть в камеру.       Чонгук увлекается фотографией чуть больше, чем стихами Юнги, и чуть дольше, чем работает в редакции. Не будем углубляться в то, как Чонгук смог накопить сумму для покупки и о его счастье ещё на целый месяц.       Честно говоря, Чонгук ожидал увидеть Юнги с блокнотом, а не с собакой, ведь это такая редкость: —Не умничай, и мне бывает одиноко. —А я?! —А ты человек, - Юнги не обижает Чонгука, но называет вещи своими словами. Только к вечеру, когда Юнги вновь покажет какие-то клочки бумаги, буквально, с прозой его мыслей, только тогда Чонгук поймет, что каким бы ты другом не был, а некоторым людям сложно открыться. Он хотя бы пробует... Но оставляет разобраться с этим Юнги самому, в случае чего – он всегда поможет.       Они выпьют ещё по кружке-две чаю, поговорят ещё с часок, а потом Юнги сходит за тетрадью, отличной от той, что видел Гук в прошлый раз – видимо, закончилась, – и будет писать. Чонгук лишь уложит свою голову на стол, подложит под неё руки и будет смотреть на сжимающие ручку пальцы, слегка нахмуренные брови и закусывающие губы колпачок. Разморённый чаем, горячим комком на коленях и насыщенным днём, Чонгук сомкнет свои глаза, когда Юнги испишет не меньше трёх страниц. —Скоро зима, боюсь, что замерзну без тебя.       Сказал ли он это вслух или только подумал, но, — эта бездарная писанина не стоит твоей дружбы.       Юнги аккуратно трогает плечо Гука, будит его и предлагает на выбор: посмотреть кино или пойти спать. —Давай посидим и просто пообнимаемся? Скоро зима, – и Чонгук с Холли в руках зовёт за собой на диван старшего. Они так и засыпают, согретые солнцем, принесённым пледом и комфортным молчанием. Если не лежать нос к носу, то вполне даже удобно, (но Холли в другом кресле было лучше).       На следующее утро Юнги отдает ещё одну рукописную тетрадь с осенью на лицевой стороне. "Пойми (согрей) меня". Она чуть тоньше, но все так же посвящена Чонгуку. —Я решил не печатать их.       И Чонгук крайне удивлен этому. Почему? Но Юнги лишь отмахивается и идет на кухню, где они пьют чай и легко завтракают.       На улице стоит погода, что едва ли нужно надевать пальто, но на душе у Юнги скоро зима. Зима... Для него – это синие глыбы льда, белые сугробы и снег, снег, снег. В том белоснежном мире он собирается, если не замерзнуть, то заблудиться в скором времени (до весны). Они также встречаются на работе, гуляют, когда одни, когда прогуливают Холли, ночуют у Юнги и пьют чай (к слову, у Чонгука Юнги бывает очень редко).       И ничего кардинального, значительного или масштабного в их жизни не случается. А потом Чонгук предлагает отпраздновать новый год у него. —Ты его всё равно на работе отсидишь, я знаю, а так хоть подарок в неформальной обстановке отдам.       Юнги, не долго думая, соглашается. Не всё время пить одному. И думает, чтобы такого сделать для него, чтобы это выглядело солидно и достойно. Он, в принципе, не умел делать подарки, а тут не для кого-то, а для Чон Чонгука. Но все его поиски закончились тем, что Юн просто спросил, что тот хочет получить: —Твоё присутствие и твои стихи, – посмеиваясь, отвечает Чонгук и, в прочем, не врёт. Для счастья мало надо. —А ты?       Юнги хотел бы ответить в чонгуковой форме, но он просто промолчал.       Юнги пишет весь декабрь, как никогда не писал. Он даже пробует себя в прозе, хотя никогда не жаловал это направление. И как ждал праздника. Не то, чтобы это был единственный день, когда они могли бы встретиться теперь, но что-то детское, новогодне-сказочное привлекало.       Он хотел сделать всё в лучшем виде: купил хороший блокнот, негоже вновь дарить тетрадь с потрепанными углами, теперь уж клей не торчит в самых видных местах, а буквы без линеечки идут по ней на чистой бумаге. Если он хочет стихи, он их получит, а Юнги от того полон вдохновения. Он пишет как обычно – всё, что придет в голову, лезет и теряется в каких-то закутках мозга. Пишет о своем ожидании чуда, о зимней депрессии, которая почему-то не пришла, (а так грозилась), о том, что Чонгук слишком идеальный, чтобы жить на Земле, (имя Чонгука он потом заменяет на нейтральное "ты").       Что-то щёлкает в груди, как веточки в костре, но пока он отмахивается от этого ощущения. И фокусируется на нём же, черпая вдохновение.       Как-то даже он ловит себя на мысли, что с приходом в редакцию он улыбается больше, и больше смеется, переживает меньше, все наоборот, нежели было до. Он определённо сделал правильный выбор.       Рабочий корпоратив – это, конечно, хорошо, но они там обойдутся без Чонгука с Юнги, будет кому поплясать. Парни вежливо отказываются на приглашение заранее, чтобы не было вдруг недоразумений потом. —Хён, я вчера только ёлку купил, не хочешь зайти? Вместе украсим? - Чонгук словно ребенок. Жить одному хорошо, но ёлку наряжать - как-то одиноко. Его глаза горят не стой звезды на той же ели, а улыбка озаряет лицо, когда Юнги отвечает "хорошо", —Но с условием, что я буду с Холли – не оставлять же её одну.       Придя к Чонгуку, первое, что делает Юнги - снимает зимние сапожки со своей питомицы. Эту покупку он обусловливает тем, что не собирается каждый раз ей мыть лапы и полы, и сейчас было бы неприлично марать чужой дом, (да и вдруг она заболеет?). Чонгук, вообще-то, ничего не спрашивал, это у Юнги самозащита сработала. А квартира у Чона неновогодняя от слова "совсем". —Серьезно? Вообще ничего? – выдает Юнги, пройдя по всему периметру. —Упс? Я, может, тебя ждал? - отвечает Чонгук, выдавливая корм в одноразовую тарелку Холли. А Юну даже приятно – его собственная квартира выглядит также, (но сейчас у него появилось желание это исправить).       Этот вечер запомнится надолго, как минимум, навсегда. Во-первых, "Чон Чонгук, ты вообще ёлку впервые видишь" – настолько счастливый был он. Во-вторых, Чонгук эту ёлку чуть не грохнул, вспомнив, что в том шкафу, за ней, лежит его фотоаппарат! Юнги мог только прикрывать лицо рукой с этой ситуации, (а потом ловить дерево). И в главных, Гук весь вечер с камерой и проносился, наряд ёлки был за Юнги, но потом (когда старший уже забрал причину падения главного атрибута праздника) они закончили вместе.       Чонгук включил все гирлянды, что у них были, (за которые он не уплатит в этом месяце) и устроил Юнги фотосет; когда Холли внезапно ворвалась на руки хозяина, тот смеялся, отодвигая голову, а Чон, времени не теряя, делал, пожалуй, самые лучшие снимки.       Они заварили какао, (так случайно купленный вчера), и разговаривали, будто всю жизнь вместе. —Это смотря в какой системе считать. Может, уже и вечность прошла, – у Юнги мысли кружат вальсы от атмосферы, но он не хочет их записывать – закрывает в большую шкатулку и прячет за пазухой, со стороны сердца.       Кружки стоят на полу, почти соприкасаясь с босыми ногами, голова покоится на мягком плече во сне. Разморило. А Юнги как-то совестно от своих стихов, ему неловко из-за правды, которая разрывает сердце. Юнги поглядывает на спящего Чонгука, хмурится, но ничего поделать не может, проводит рукой по волосам, задерживает на долю секунды и быстро убирает на плечо, которое трясет. Чёрт. Отводит до комнаты и желает спокойной ночи. Мысленно и себе, потому что всё ещё надеется, что это пройдет, а орган кровоснабжения так стучит от тепла и какао (и Чонгука).       Юнги ведь никогда не признается в своих чувствах, никогда. Тем более, это Чонгук – его лучший друг, в первую очередь. Из-за этих глупых детских ощущений он не собирается терять его. А высказаться некому. И только тогда ты принимаешь свой талант как дар.       Потому что становится легче после 10 исписанных страниц.       Всего пара неделек – и новый год, а Юнги ещё не закончил новый сборник стихов. Так хочется высказать всё, что запланировал. Совмещая работу с кофе и любимое дело с работой, Юнги теряется в днях. —Хён, жду тебя завтра, будем готовить скромный стол. —Не прокиснет? —Только если ты не собрался пить все выходные.       И Юнги понимает, что завтра уже 31, (почему так быстро?).       А вот когда чего-то ждёшь, время тащится с садистко-медленной скоростью, и поэтому дотерпеть до утра было сложно. Подарок готов, на часах за двенадцать, настрой есть, и всё Юнги кажется, что чего-то не хватает. —Смелости сказать то, о чем думаешь, – но Юн лишь посмеивается над этой случайной фразой, ложится в постель и, наконец, засыпает.       Когда Юнги стоит у дверей Чонгука, время едва ли доходит к восьми, за его спиной рюкзак с вещами, чтобы переодеться, в руках поводок Холли, а на лице улыбка, и никогда Юнги не чувствовал себя счастливее за последние годы, чем сейчас.       Дверь открывает сонный Гук с растрёпанными волосами, слипшимися глазами и "прости, хён, я спал", прикрытое ладонью. Упс, Юн немного ошибся в размышлениях о счастье. —Я знаю, что успею надоесть, но я еле дождался утра.       Он кидает рюкзак в углу гостиной, усаживается на диван и зовёт Холли под бок. Листает ленту социальных сетей, пока ждёт Чонгука из ванной, ни о чём не задумываясь.       Стол блистает от тарелок с едой, бокалов, наполненных шампанским, все гирлянды включены, а на фоне играет музыка из телевизора. Парни едят, пьют и о чём-то беседуют. Юнги встает из-за стола, подходит к ёлке, под которой лежат маленькие коробочки, и берёт свою. Чонгук подхватывает идею и подарок, а потом с минуту смотрят друг на друга, произнося что-то в роде: —С новым годом, Гук, —И тебя, друг, – они обмениваются подарками. Гук лишь оттягивает ленту на коробке, в то время как Юнги ещё и разворачивает оберточную бумагу.       "Скоро зима, я в ожидании чуда" - книга Мин Юнги. —В единственном экземпляре, - Юн наблюдает, как заворожено Чон раскрывает книгу, довольно морщится от потрескивания исписанных страниц и уже что-то читает.       У книги мягкий переплет, да и страниц от силы 20-30, но ему нравится. "Дочитав страницу до конца, Открой первую с конца".       Чонгук читает вслух, заставляя Юнги поднапрячься всем духом, забывая посмотреть содержание бумажного пакета. Чон ищет ту последнюю страницу и когда видит, что это оглавление, Юнги хмыкает от смеха, но ждёт, дойдет ли до него? Нахмуренные брови разглаживаются, и уже по открытым строкам последнего стихотворения бегают глаза. Юнги поджимает губы – весь в ожидании.       Лицо Чонгука становится серьёзным, (как будто что-то понимает), поднимает глаза спустя пару минут и говорит, —А я знал, что ты меня любишь! – и улыбается так, как будто ему сейчас не в любви (хоть и невербально) признались, или он понял не так, или... Но он решает узнать об этом позже. Юнги всё же вытаскивает фотографии, которые лежат в конверте и, о боже, что это?       Целая кипа отпечатанных фотографий. Там и он, и Чонгук, и Холли, и много-много всего. —Боже, так много, – он не контролирует ни глаза, ни мысли, ни сердце, по которому разливается тепло, – как.. —Принтер купил, – тихо отвечает Чонгук, который успел сделать пару снимков на телефон.       Юнги обнимает Чонгука безмолвно, как так и нужно, шепчет куда-то в район плеч "спасибо" и улыбается, прижимаясь сильнее. —О, уже 59 минут! – Чон нехотя подходит к столу, подливает шампанского в бокалы и подносит Юнги. За окном уже пускают салют, но Гук уверен – у него на часах секунды отмеряются, — Четыре, —Три, —Два, один! С новым годом! – оба прокричали и чокнулись бокалами, салют почти отстрелял, Чонгук обнимает Юнги, хлебнув, наверное, лишнего. —Давай потанцуем, – со смешком выдает Чонгук, а Юнги ничего не остается, как согласиться. Каким-то образом укладывает руки, собственно, просто обнимаются, качаются из стороны в сторону и наслаждаются этим моментом. У них своя музыка, свой ритм и свой такт. —Я все думал, отчего сердце твоё страдает: не влюбился ли ты часом и мне не рассказал? Были такие мысли "а может я?", а потом такой, да не, бред какой-то, ты же другом меня называешь. Тогда у меня были сомнения, но сейчас я вижу, что понял всё правильно. И это было нелегко, поскольку ты чувства свои мало оглашаешь – тебе легче о них написать, чем сказать, даже кому-то близкому, – он уложил голову на плечо старшего, – но всё хорошо, это не страшно.       А Юнги уже ни о чем не думает, он лишь ждёт, что "да, хён, твои чувства не безответны", и весна придет скорей. Только Чонгук молчит, безмятежно раскачиваясь в стороны. —Да, твои чувства взаимны, не щипай меня, – смеётся Гук, когда ощущает, как сжимаются руки Юнги, захватывая ткань одежды и часть кожи. Юнги отпускает с "извини" и улыбкой на губах, которую он не может скрыть.       В этот новый год они будут счастливы, у них всегда есть теплый дом, горячий шоколад и любящее сердце на двоих.       Юнги притягивает Чонгука к себе и целует так, как надо. А Чонгук отвечает так, как нужно. Юнги больше не боится сказать "я люблю тебя", потому что это взаимно.