Омела

      Гилберт Байльшмидт уже сто раз успел пожалеть о том, что позволил России уговорить себя праздновать Рождество всем вместе. Бывший Пруссия подозревал, что его должно было сразу напрячь то, что Брагинский согласился даже праздновать в декабре и со своей приторной улыбочкой везде хвостиком ходил за Гилбертом, который помогал брату украшать специально снятый для празднования особняк в центре Берлина. Однако в тот момент он не придавал подобному поведению русского никакого особенного значения — Иван всегда отличался не слишком стандартным и укладывающимся в разумные рамки поведением.       Подготовка к празднику шла полным ходом, что можно было легко заметить по громким крикам Германии, которые на деле были лишь попытками переорать музыку старшего брата, бурчанию Пруссии, которому пришлось все же сдаться, и бряцанию посуды, которую последний тщательно расставлял на столе под неотрывным присмотром Людвига.       И вот, когда все вроде бы подошло к своему логическому завершению, так как оставшихся украшений для помещений уже практически не было, а Германия устал отдавать брату приказания, Гилберт решил, что это лучшее время для предаваний размышлениям о бренности бытия в компании темно-синей бутылки темного баварского. Вот только Пруссию и тут ждало разочарование, так как все пиво Людвиг предусмотрительно вывез из дома, а для Гилберта тут же нашлась работа по украшению гостиной и массивная коробка с игрушками, которые нужно было водрузить на трехметровую зеленую красавицу.       Ну и конечно же, Брагинский любезно согласился помочь, хотя его об этом не просили.       — Иди нахуй.       — Нет.       — Иди нахуй, Брагинский.       — Нет.       — Блять, ты отъебешься от меня? Я сам могу украсить ёлку! — взорвался Байльшмидт, забираясь на шаткую стремянку и водружая набитую рождественскими игрушками коробку на последнюю ступеньку.       Лестница под ним опасно закачалась, а Гилберт раздраженно крякнул, ощутив на своей талии руки Брагинского, который, прижимаясь к нему сзади, удерживал всю эту шаткую конструкцию от падения на массивную пушистую ель.       — Danke, — с раздражением бросил Гилберт, достав мягкого ангела с золотистыми кудряшками и примостив его на ближайшую ветку.       Первая коробка опустела довольно стремительно, а ветви живой ели провисли под тяжестью надетых на них украшений. За ней та же участь постигла ещё три коробки, которые доносил Людвиг, а Иван подавал Пруссии, чтобы тот лишний раз не спускался по этой хлипкой стремянке и не подвергал себя опасности.       — Милый свитер, — растянув губы в улыбке, заметил Иван.       Россия и правда уже минут десять рассматривал пушистый свитер Гилберта с изображением двух совокупляющихся оленей мужеского пола и наконец решил вынести свой вердикт столь гилбертовскому предмету одежды, пока пруссак пытался ухватиться рукой за макушку ели, чтобы нацепить на неё золотую блестящую звезду. Увы, она никак не хотела налезать, а у Байльшмидта кончалось терпение.       — Угу, — мрачно буркнул Гилберт, предприняв очередную попытку нацепить звезду на макушку. — Руки убрал, — резко гаркнул пруссак, почувствовав на своей пятой точке ладони Брагинского, который ощутимо сжимал задницу Байльшмидта и не пытался даже оправдаться.       — Но тогда ты упадёшь, — резонно заметил Иван, не отпустив Гилберта, и тому пришлось пробурчать себе что-то под нос, нехотя соглашаясь с доводом России. — Может, размер не подходит? — предположил Брагинский.       — Это тебе презервативы всегда по размеру не подходят, — ксекнул Гилберт, взглянув на Ивана. — Большеваты. — Байльшмидт сам рассмеялся своей шутке, отвернувшись и не заметив, как нахмурился Брагинский.       Спустя ещё пару минут Гилберту все же удалось расправиться с елкой, и он со спокойной совестью спустился на пол, скинув с себя руки Ивана, который обиженно надул губы и принялся разбирать оставшуюся коробку. Через пару секунд комнату сотряс звон разбивающегося стекла, а затем полный праведного гнева голос Гилберта:       — Бля, Брагинский, ну ёбанный в рот! Ну, хули, у тебя руки из жопы растут, блять!       Байльшмидт мог бы продолжить сокрушаться из-за разбитого хрустального ангела, но возникший перед ним Иван приложил указательный палец к его губам.       — Чт…       — Замолчи. Сквернословие — грех, — с серьезным видом покачал головой Брагинский.       Гилберт удивленно вскинул брови, смерив Россию взглядом а-ля «ты совсем уже свихнулся», и фыркнул, сложив руки на груди и нервно притопывая ногой.       — А стоять так близко и домогаться до монаха — это не грех?       — Ну ты, как бы, и не монах, — многозначительно протянул Брагинский, разведя руками и сделав шаг ближе, так что теперь он практически прижался к Гилберту.       На этот весомый аргумент у Гилберта не нашлось, что ответить. Пруссия хотел было отступить, но стоящий позади него диван перекрывал ему пути к отходу, поэтому Гилберт остался на месте, перекидываясь с Иваном взглядами и ведя с ним молчаливую борьбу в надежде, что Россия первым не выдержит и отведёт глаза. Брагинский, в свою очередь, думал точно так же, сверля Пруссию взглядом лиловых глаз и гадая, через сколько тот сдастся наконец под его напором.       — К тому же у тебя такое милое изображение двух совокупляющихся оленей. — Губы Ивана растянулись в улыбке, а сам Россия, наклонившись к уху пруссака и вложив в голос как можно больше чувственности, произнёс: — Я уже начинаю думать, что это приглашение.       Улыбочку Брагинского хотелось стереть с лица одним точным ударом по челюсти, но Гилберт держался из последних сил.       — Это не… — Байльшмидт осёкся, так как вспомнил, что именно сегодня он надел тот самый свитер с провокационным изображением, из-за которого ему часто доставалось от Германии.       К счастью, ситуацию спас именно Людвиг, решивший проверить, как дела у его брата и России, а заодно и узнать, что это был за подозрительный звон разбивающегося стекла.       — У вас все в порядке? — блондинистая макушка Германии показалась в дверном проеме.       Пруссия, тут же воспользовавшись подвернувшимся шансом, обернулся к брату, мысленно выдохнув от облегчения, что теперь не нужно было играть в эти гляделки с русским — Иван всегда выигрывал в подобных случаях.       — Конечно, все ок! — Гилберт широко улыбнулся, продемонстрировав соответствующий жест младшему брату.       …а затем резко вздрогнул, когда почувствовал загоревшееся румянцем лицо и горячее дыхание Брагинского у своего уха:       — Знаешь, в моей комнате висит прекрасная омела…       Байльшмидт молился всем известным богам, чтобы Людвиг не заметил, как Россия медленно просунул указательный палец сквозь сложенные колечком пальцы Гилберта, но Германия уже скрылся за дверью, негромко ею хлопнув.       — Иди нахуй, Брагинский, — сквозь плотно сжатые зубы, гуще заливаясь румянцем, прошипел Пруссия.       Россия мягко рассмеялся, приобняв Гилберта со спины, и уткнулся носом ему в шею, вдохнув родной аромат дорогого французского парфюма, перебиваемого запахом копчёных колбасок и пива, которое Байльшмидт использовал везде, где можно было и нельзя. Иногда России казалось, что он даже моется пивом.       — Только после тебя, дорогой, — в шею выдохнул Россия, а в следующую секунду прочертил языком влажную линию сзади уха Гилберта, пропустив по телу того маленькие электрические разряды.       Где-то в этот момент все пошло по наклонной.       Как они оказались в комнате Брагинского, Гилберт уже не помнил. Руки России, проворные и горячие, довольно быстро забрались под красный свитер и чёрный бадлон, исследуя тело Байльшмидта. Пруссия попытался было отбиваться, однако это были жалкие попытки, вызывавшие у Брагинского усмешки.       Свитер вместе с кофтой довольно быстро был отправлен в дальний полет по комнате, а Иван припал к шее Гилберта, руками скользя по обнаженному торсу, задевая темные полосы старых шрамов и затвердевшие соски, срывая с губ пруссака тихий стон. Россия усмехнулся, прикусив нежную кожу на шее и оставив на ней засос. Гилберт зашипел.       — Людвиг увидит…       — И пусть. Они все должны знать, чей ты, — в кожу пробормотал Брагинский, вычерчивая кончиком языка влажный узор.       Гилберт хотел было возмутиться столь наглому обращению с Великим, но рука России уже скользнула под резинку штанов Пруссии, а пальцы коснулись чувствительной кожи. В глазах потемнело, в животе приятно потянуло, и Гилберт непроизвольно двинул бёдрами навстречу ладони России.       Губы Брагинского, мягкие и пухлые, медленно спускались по груди пруссака, оставляя после себя алеющие засосы и наливающиеся кровью следы от укусов. Когда носа Ивана коснулись мягкие светлые волоски, дорожкой указывающие России путь, штаны уже давно отправились следом за остальной одеждой, а Иван успел усмехнуться тому, что на пруссаке действительно не было нижнего белья. Гилберт приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на Россию, но тут же повалился назад, когда русский разом выбил из его легких воздух, сначала поцеловав розоватую головку, а затем взяв вставший член себе в рот.       Разведя ноги Байльшмидта в стороны и поудобней подхватив его под бёдра, Россия принялся медленно двигать головой, то полностью выпуская плоть Гилберта изо рта, то резко заглатывая, чувствуя, как головка упирается в горло. Одной рукой он провёл пальцами по промежности Байльшмидта, надавив самыми кончиками на тугое колечко мышц и вызвав в Пруссии дрожь, и несильно сжал ладонью мошонку, играясь с яичками словно с шариками, перекатывая их в ладони.       Выпустив член изо рта, Брагинский тщательно облизал пальцы, заметив, как за ним внимательно из-под полуопущенных ресниц наблюдает Пруссия, помедлил, зная, что Байльшмидт будет мучиться от ожидания, а затем с ехидной ухмылкой всосал в себя пульсирующую приятной болью плоть, одновременно протолкнув в Гилберта два пальца. Байльшмидт ловил ртом воздух, как рыба на суше, выгибаясь и толкаясь бёдрами в рот Брагинского, однако тот придерживал его, не давая перехватить инициативу.       Согнувшись, пальцы ловко задвигались внутри Пруссии, массируя и растягивая чувствительные стенки, и Гилберт застонал громче, тут же зажав себе рот ладонью. Иван забавно причмокивал, покрывая член Байльшмидта легкими поцелуями. Языком Россия обвёл выступившие сквозь кожу сосуды, слизал проступившие на головке первые капли спермы и слабо прикусил кожу, оттянув немного на себя. Сколько бы раз они это не делали, ощущение чужих пальцев внутри все равно были… неправильными, хотелось поскорее избавиться от болезненно растягивающего анус чужеродного объекта…       Тело прошиб электрический разряд, а Брагинский победно заулыбался, попав точно по простате. Перед глазами все потемнело, и Гилберт прикусил язык, подавшись навстречу пальцам России, и восторженно ахнул, когда вновь почувствовал вокруг члена горячий влажный рот Ивана и его шершавый язык.       Брагинский двигал пальцами, разводя их в стороны и сильнее растягивая вход Гилберта. Россия чувствовал, что Байльшмидт уже близок к разрядке, а посему выпустил изо рта его член, получив в ответ недовольное сопение, вытащил пальцы, а затем провёл своим внушительных размеров членом по ложбинке меж ягодиц.       — Там… в тумбочке… в верхнем ящике… — задыхаясь, пробормотал Гилберт, чувствуя, как Иван немного надавил головкой на его раскрасневшийся анус.       Россия слабо подался вперёд, стенки нехотя раздвинулись под напором чужого органа, впуская головку члена, но Гилберту уже и этого было достаточно. Он часто и тяжело задышал, зажмурившись, и заерзал, пытаясь уйти от болезненного проникновения. Иван ещё раз двинул бедрами, входя наполовину, и замер, после чего вышел из Пруссии, выворачивая стенки его ануса наружу. Гилберт зашипел.       — Сука…       Вот почему Брагинский всегда сначала делал, а потом уже думал?       Потянувшись к тумбочке, Россия вытащил из неё пузырёк со смазкой, вылил себе на руку и обильно смазал свой член, после чего неловко навис над Байльшмидтом, касаясь блестящей от смазки головкой входа Пруссии.       — Либо ты сейчас же мне вставишь, либо я-а-а-а, — Гилберт не успел досказать свою угрозу, потому что Иван резко вошёл на всю длину, решив, что достаточно растянул пруссака.       Перед глазами заплясали звездочки, а на ресницах повисли слезы боли и удовольствия. Байльшмидт вцепился в плечи Брагинского, уткнувшись лицом в его шею и рвано дыша. Россия замер, судя по всему, так же испытывая разнообразные ощущения (частично не самые приятные) и жалея о своей опрометчивости, но деваться уже было некуда.       — Давай уже, — полушепотом прохрипел Пруссия, обхватывая Ивана ногами за талию.       Брагинский медленно двинулся, сорвав с губ Байльшмидта болезненный стон, и скривился, почувствовав, как тот острыми ногтями до крови впивается ему в кожу, а плечо горит от ощутимого укуса. Гилберт пытался расслабиться, но вместо этого все выходило наоборот. Оперевшись на одну руку, второй Россия с силой обхватил упирающийся ему в живот член пруссака, сжав у основания, а затем плавно повел рукой вверх. Байльшмидт засопел, а Иван, почти полностью выйдя из него, резко качнул бёдрами, попадая точно по простате.       Протяжно застонав, Гилберт запрокинул голову, чем сразу же воспользовался Иван, впиваясь в его губы собственническим поцелуем, прикусывая нижнюю и оттягивая на себя. Проворный язык тут же слизал выступившие на коже капельки крови. Толчки стали более уверенными, срывающими с каждым разом все новые сладостные стоны с припухших губ Байльшмидта. Пруссия плотно обхватывал врывающийся в него член Ивана, оставляя ногтями на спине русского длинные кровавые полосы. Россия уже не сдерживался, размашистыми движениями вбиваясь в Байльшмидта, яйца шлепались о промежность пруссака, а рука быстро надрачивала пульсирующую приятной болью плоть, размазывая капли спермы по члену Гилберта.       Байльшмидту хватило ещё пары точных толчков по простате и движений руки Ивана, чтобы, пробормотав имя России, излиться тому в руку и на живот, попав парой капель и на себя. Довольно улыбнувшись, Брагинский поднёс руку к своему рту, тщательно слизав с неё сперму Гилберта, а затем перевернув его и подхватив под бёдра, начал в бешеном ритме врываться в расслабленное тело, сконцентрировавшись на разрядке и с силой до синяков сжимая бледную кожу. Внутри Гилберта было горячо и тесно, тугие стенки плотно сжимались вокруг Ивана, что сводило Брагинского с ума, спина щипала свежими ранами, которые довольно скоро затянутся, а сам же Пруссия с блаженным видом, уткнулся лицом в подушку, прикусывая губу и продолжая пошло стонать в такт ритмичному скрипу кровати и мерным ударам изголовья той о стену.       Движения России были жесткими и рваными, звук шлепающихся друг о друга обнаженных тел заводил ещё больше, и Гилберт почувствовал, как его вновь накрывает волна возбуждения, а член больно упирается в простыни. Иван вбивался в пульсирующий анус Пруссии, тяжело дыша, а с подбородка на белую спину пруссака падали капельки пота. Резко вытащив член и одним быстрым движением войдя до конца в тело Гилберта, Брагинский кончил, ослабив хватку, и с хлюпающим звуком вышел. А Байльшмидт осознал, что снова возбуждён.       Из растраханного входа прерывистой пульсирующей струйкой вытекала белесая жидкость, устремляясь вниз по промежности пруссака. Иван замер, с придыханием глядя на открывшийся ему вид, а Гилберт приподнял и оглянулся на Россию через плечо именно в тот момент, когда Брагинский резко наклонился, слизывая языком собственное семя у того между ног. У Байльшмидта перехватило дыхание, и он отвернулся, уставившись перед собой широко раскрытыми глазами. Тело прошибала лёгкая дрожь ожидания того, где в следующий момент окажется язык России. На щеках заиграл яркий неестественный румянец, когда кончик языка толкнулся в его анус, проникая внутрь, и двинулся по кругу, собирая оставшуюся внутри сперму. Одна только мысль о том, что делает Брагинский, действовала на Пруссию сильнее, чем что-либо в его жизни, и он попытался приподняться, чтобы дотянуться до вставшего члена.       Однако его больно ударили по руке, укусив за ягодицу и шлёпнув по заднице, и в уже и без того ноющий проход без предупреждения проникли три пальца, тут же стремительно задвигавшихся до искр перед глазами. К ним присоединились ещё шлепки. Вскинув голову, Гилберт выгнулся, как кошка, шире раскрывая раскрасневшийся зад и уже самостоятельно насаживаясь на пальцы Брагинского, которые так удобно каждый раз зацепляли заветную точку внутри него. Пруссия уже не пытался сдерживаться и был уверен, что Людвиг даже из гостиной слышит все, что у них тут происходит.       Оргазм накрыл его так же стремительно, как по-хозяйнически двигались внутри него пальцы Брагинского. Сперма брызнула на темные простыни, оставляя белые разводы, а Байльшмидт осел, чувствуя, как из него продолжает медленно вытекать сперма Ивана, до которой тот не дотянулся. Гилберт улыбнулся, похабно, развязно, как он любил всегда это делать; дыхание постепенно восстанавливалось, и пруссак позволил России обнять себя, прижавшись к груди Брагинского и укусив за кожу вокруг соска. Иван дернулся, ахнув от неожиданности и наглости со стороны Байльшмидта.       — Ну все, Брагинский, — устало прохрипел Гилберт. — Готовь жопку. В следующий раз я сверху.       Байльшмидт слабо хохотнул, подняв голову, и заметил свисающую с потолка веточку омелы. Иван проследил за его взглядом, а затем, улыбнувшись, нежно накрыл губы Пруссии своими.       В конце концов, традиции надо соблюдать.