Под покровом ночи

После ужина, на котором она заставила себя немного поесть, да и то только чтобы не огорчать родителей, Анна поднялась к себе. На столе она увидела конверт, который непонятно как там оказался. Анна с волнением вытащила листок, исписанный знакомым почерком.

Драгоценная моя Анечка, мой ангел-хранитель!

Прости, что не давал о себе знать все это время. Я не переставал думать о тебе ни на минуту, но не мог послать даже весточку. Знаю, как ты вся измучилась, да и я тоже. Я так хочу увидеть тебя, обнять, почувствовать хоть на мгновение то счастье, которое ты мне подарила. Прошу тебя, приезжай ко мне. К сожалению, пока мы можем встретиться только тайно, так как обстоятельства все еще против нас. Вечером, как в доме лягут спать, постарайся незаметно выбраться оттуда. За парком тебя будет ждать экипаж, в нем человек, которому я доверяю, я знавал его по службе в Петербурге. Остальное я расскажу тебе при встрече. Твой Яков. Анна опустилась на стул, по ее щекам стали катиться слезы. Она много плакала за те три недели, когда о Штольмане не было ничего известно, те слезы были слезами страдания, отчаяния и безысходности, эти же были слезами облегчения. Ей казалось, что со слезами из ее сердца уходит боль, становится легче дышать и появляется желание снова жить… Жить, а не лежать в кровати, отвернувшись к стене, или отрешенно сидеть в гостиной, не замечая ничего вокруг. Она подошла к зеркалу и впервые внимательно посмотрелась в него… Она, можно сказать, не узнала себя — на нее смотрело незнакомое лицо, лицо женщины, пережившей слишком многое. Как же она покажется в таком виде перед Штольманом? По крайней мере, она должна попытаться выглядеть достойно. Хорошо, что она была одета — днем приходили гости. Ей нужно только сменить платье. Она достала платье, в котором она была в ту ночь в гостинице. Возможно, оно было и не самое красивое и элегантное в ее гардеробе, но для нее оно было самое дорогое. Знакомый Штольмана был неразговорчив, он только поздоровался с ней и усадил ее в экипаж. Он даже ей не представился, но Анна поняла, что у него на это были причины. Они ехали молча, но она не удержалась и задала самый главный для нее вопрос: Как Яков Платоныч? — Уже лучше. Лучше? Значит было плохо… Наконец, они приехали, знакомый Штольмана помог ей выйти из экипажа и проводил в дом. Штольман, ходивший туда-сюда по комнате, был очень бледным, Анна видела, как он слаб. И все же он бросился к ней так быстро, как только мог. Он обнял ее и стал осыпать поцелуями, приговаривая: «Анечка, милая моя Аннушка, как же я соскучился по тебе…» Глаза Анны сияли, но вокруг них были темные круги. Яков видел, что она осунулась, что платье, в котором она была в гостинице, стало ей велико, однако для него никого не было прекрасней этой уставшей, измученной женщины. Ведь это была ЕГО женщина. Он начал гладить ее по спине, чувствуя прохладу ткани и перебирая пуговички, и в его воображении мгновенно предстала картина, когда он снимал с Анны это платье в спальне. Его словно ударило молнией… Его Анна снова с ним, в его объятиях, сколько бы он отдал за то, чтобы иметь возможность чувствовать это всегда… Штольман знал, как ужасно выглядел сам, казалось, что за пару недель он постарел на несколько лет, в его волосах появилось больше седины. Но, видимо, Анна этого не замечала или не хотела видеть. — Яков, — она хотела добавить Платоныч, но отчество так и не сошло с ее губ. Она осознала, что он больше не был для нее Яковом Платонычем, Платонович остался там, в другой жизни. Теперь он для нее просто Яков, Яша, ее Яша… — Яша, любимый… Штольман снова прижал Анну к себе и закрыл глаза… Простояв так несколько секунд, он отстранился и взял ее лицо в свои руки: «Анечка, меня ни одна женщина не называла Яша, только Яков — и то в лучшем случае». И Анна поняла, что ни одна женщина по-настоящему не любила его, а он не любил их. Да, он был увлечен, заводил интрижки, романы, но не любил. И ему было все равно, как те женщины тогда его называли. Яков приобнял Анну и показал на диванчик. Не успели они сесть, как она выпалила вопрос, который мучил ее все это время: — Яша, что же все-таки тогда произошло? Я так боялась за тебя, все глаза выплакала… Молилась, чтоб только ты был жив… — Милая ты моя, страдалица… Когда я вышел в коридор от Нины, — увидев, что Анна нахмурилась от возможной обиды, Штольман усмехнулся, — не ревнуй, пожалуйста, ничего не было кроме разговора. Я никогда бы ничего не позволил себе после того, как ты стала моей, — он поправил завиток на ее виске. — Мне было необходимо поговорить с ней, не могу сказать тебе о чем, но там не было ничего личного. Я шел к тебе — попрощаться перед моим отъездом. Так вот, на меня напали и ранили (кто — я не видел), ранили довольно сильно, поэтому я плохо помню, что и как было дальше. Помню, что брел куда-то, падал, полз… Сердце Анны почти остановилось от представленного ужаса. — Очнулся я уже в этом доме, у моего старого знакомого. Он нашел меня в своей усадьбе и перенес в дом. Он и его слуга, оба имеющие небольшие познания в медицине, выхаживали меня сами, так как поняли, что не могут доверить это никому другому, не подвергнув мою жизнь еще большей опасности. Слава Богу, теперь все уже позади, мне просто нужно время, чтобы восстановить силы, так что прошу тебя, не волнуйся. Как говорит мой знакомый, несколько дней я был в беспамятстве, между этим светом и тем, только шептал и даже выкрикивал твое имя… Когда я пришел в себя, первое, о чем он спросил, было: «Кто такая Анна?» Я рассказал ему о нас все, рассказал, что исчез буквально сразу, как только ты стала мне женой. — Женой? — думая, что ей послышалось, переспросила Анна и покраснела. — Конечно, женой, кем же еще? Неужели ты думаешь иначе? Разве ты мне не жена, а я тебе не муж после всего того, что между нами было? — озадаченно посмотрел на Анну Штольман и стал еще бледнее, чем был. — Тогда кто же я для тебя? Просто любовник?? — его щека дернулась, словно он снова получил от Анны пощечину, как тогда, когда он приревновал ее к инженеру. До этого он ни на минуту не сомневался, что у Анны не могло быть иного мнения об их отношениях. С той самой ночи он думал о ней только как о своей жене. ЕГО Анна не могла быть любовницей, она могла быть только женой. Анна призналась себе, что она относилась к Якову как к своему мужу, но только стеснялась даже в мыслях так его называть. Для нее он был ЕЕ Штольманом — ВСЕМ, чем может быть мужчина для женщины. — Ты — МОЙ Штольман, это больше, чем муж, — улыбнулась она и взяла его за руку. — Прости, что на мгновение у меня закралось сомнение, — облегченно выдохнул Яков Платонович. — Просто мне представлялось, что еще до той ночи между нами было уже гораздо больше, чем бывает у других пар даже после нескольких лет брака. Я никогда не чувствовал такой близости, такого единения с женщиной, — он погладил ее по щеке… — Анечка, какой я тогда был дурак, что не открылся тебе раньше… Я столько думал об этом все эти дни. Я ненавидел себя за то, что так измучил тебя своей нерешительностью и неопределенностью. Я все откладывал «на потом», считал, что не место и не время, мямлил что-то… А нужно было сказать, несмотря ни на что… Сказать, что люблю тебя безмерно, что ты мой самый близкий человек на земле, что ты лучшее, что было когда-либо в моей беспутной жизни и что я хочу всю жизнь провести с тобой, но обстоятельства пока против этого… Открыться, чтоб ты знала, насколько искренние и глубокие чувства у меня к тебе. А я даже в ту ночь тебе почти ничего не сказал… Я и слова любви-то впервые произнес, когда ты уже уснула и не могла их слышать… Вот идиот… — Я знала все и без слов, они были не нужны, все сказали твои руки, твои губы, ты сам, — теперь уже Анна провела по щеке Штольмана. — Ты наполнил меня своей любовью, мы стали одним целым, я не представляла, что бывает такое счастье. — Только ты меня понимаешь, — сказал Яков Платонович и вспомнил, что эта фраза уже звучала в разговоре с другой женщиной. Насколько же изменился для него смысл этих слов, когда он сказал это любимой. — Аннушка, помнишь, я обещал тебе, что когда-нибудь все объясню? Одна из причин, почему я не мог тебе прямо сказать о своих чувствах — это моя служба. Кроме службы в полиции у меня бывают и другие… мм… обязанности. Но теперь это уже и так понятно. Я просто хотел держать тебя подальше от этих опасных игр (хотя тебя ведь все равно не удержишь)… В них бывают очень высокие ставки и замешаны очень высокопоставленные персоны. Их подручные использовали меня как пешку и подставили. Мне нужно многое сделать, чтоб разоблачить их и оправдать себя. И кроме того быть осторожным, так как они будут пытаться расправиться со мной. Как ты понимаешь, вернуться к нормальной жизни я сейчас не могу, как бы ни хотел. Я должен пока скрываться и сколько это продлится, я не ведаю, возможно и не один месяц. Но меня больше всего беспокоит то, чтобы эти люди не навредили тебе. Поэтому-то я выжидал еще несколько дней, чтобы убедиться, что они от тебя отстали. Только после этого я решился отправить своего знакомого к тебе с запиской. Надеюсь, ты на меня не сердишься? — Совсем нет. Полагаю, ты поступил так потому, что считал это самым разумным. — Анюта, я много думал о том, как все у нас произошло… Мы оба знаем, что это случилось бы рано или поздно, все шло к тому, что мы будем вместе. Но я должен был сделать тебе предложение, просить руки у твоих родителей, сделать все, как полагается, как ты этого заслуживаешь… Я же, сходя с ума от любви к тебе, сделал тебя своей женой без оглашения в церкви и без венчания… Ты, думаю, слышала про меня, что я закоренелый холостяк, что больше всего я ценю свою свободу, но все это было до тебя… ТЕБЯ я ценю больше всего на свете. Я говорил тебе, что без тебя моя жизнь была бы пуста, но это не так, без тебя у меня вообще нет жизни. Я выкарабкался с того света только потому, что любил тебя, чувствовал, что ты меня тоже любишь и ждешь. Мы пока не можем быть вместе, но я хочу, чтобы ты стала моей женой перед Богом и перед людьми. Я хочу, чтоб мы обвенчались до того, как нам снова придется расстаться. Знаю, не о такой свадьбе ты мечтала, но сейчас я больше думаю не о пышной церемонии, а о нас с тобой, а еще больше о тебе, о твоей репутации. Не хотелось бы думать о плохом, но если со мной снова что-то случится (а от моих врагов можно ожидать чего угодно), то в глазах людей ты хотя бы будешь мужней женой, а не незамужней женщиной. Аня, для меня это очень важно. Мы должны обвенчаться немедля. О том, что они должны обвенчаться как можно быстрее, он думал еще той ночью в гостинице, когда любовался спящей Анной. Эта же мысль была одной из первых, когда он очнулся. Слава Богу, он жив и может все исправить. Если бы он умер, Анна оказалась бы в отчаянной ситуации. Как она бы жила дальше? Кому нужна девушка, которая подарила свою невинность любовнику, а не супругу? Какой мужчина отважится связать свою жизнь с женщиной, у которой, возможно, будет ребенок непонятно от кого (хотя, наоборот, очень понятно)? И никому не будет важно, что его Анна по сути так и осталась непорочной даже после того, как стала женщиной… Хотя, впрочем, был один человек, который был готов заботиться об Анне. Штольман был почти уверен, что Антон Андреич предложил бы обожаемой им Анне Викторовне вступить в брак, как только узнал, что она в беде. В брак, который, по крайней мере, поначалу, скорее всего был бы только на бумаге. И он был бы благодарен за это Коробейникову. Но, слава Богу, до этого не дошло. Он сам будет ее мужем, ее поддержкой и опорой. Анна вопросительно посмотрела на Штольмана: «Обвенчаться немедля? А разве мы не можем обвенчаться, когда ты вернешься?» Яков подумал, ну вот, что он и говорил — в силу своей неискушенности и неосведомленности скорее всего она даже не поняла, к чему нужна эта поспешность. —  Аня, — он стал перебирать её пальчики, — когда мужчина и женщина бывают близки, женщина может оказаться в положении даже после первого раза, как это было у нас с тобой. От этих слов Анна не просто покраснела, а стала пунцовой. Она знала, что так бывает, просто совсем не думала об этом. Ее мысли были только о Штольмане, о том, что с ним случилось, жив ли он… — Понимаешь, в ту ночь я настолько растворился в любви к тебе, что забыл обо всем на свете и не позаботился о том, о чем должен был, — продолжил он. — Сейчас еще рано об этом говорить, но скоро ты сама сможешь понять. И в этот момент, скорее всего, меня еще не будет рядом с тобой. Возможно, ничего не изменится, а возможно и наоборот. В этом случае быть законной супругой, пусть и повенчанной тайно с таким неблагонадежным мужем как я, все же лучше, чем быть незамужней барышней. Думаю, что ты понимаешь, что пока я скрываюсь, лучше никому не говорить о нашем венчании до тех пор, пока ты не убедишься, что это все же необходимо сделать и откладывать больше нельзя. Я очень люблю тебя и не хочу, чтоб ты стала жертвой пересудов. Ты и так настрадалась больше, чем многие люди за всю жизнь. И даже если ничего не произойдет, я не могу снова уехать и просто оставить тебя. Не в этот раз. Анна сидела будто на нее вылили ушат воды… — Анюта, ты меня слышишь? — Конечно, Яша, раз ты говоришь, что так будет лучше, мы обвенчаемся. Только сейчас она осознала, в каком положении оказалась. В ту ночь в гостинице для нее все было неважно. Для нее не имело значения, что они не венчаны, она не думала, что с ней будет потом. Для нее было важно только одно — быть вместе с любимым. С ЕЕ Штольманом. А потом, потом она тоже не думала о себе, не до этого было… И она еще раз убедилась, как сильно Яков любит ее. Он беспокоился за нее, за то, что пока он будет пытаться вернуть себе доброе имя и положение в обществе, может пройти долгое время, и она сама может оказаться в беде и потерять уже свое доброе имя. Беспокоился о том, о чем не думала она сама… — Я договорился с батюшкой, он обвенчает нас сегодня ночью. Больше откладывать нельзя. В этой церкви редко что происходит, он мало кого венчает, но завтра к нему придет другая пара. Он согласился записать наше венчание несколькими неделями раньше, когда я еще был на службе и вне подозрений. Мои недруги могут появиться снова когда угодно — завтра, через неделю, через месяц… Если ты все же будешь в положении, и это уже нельзя будет держать в тайне, а они будут мучить тебя расспросами, ты сможешь сказать, что выходила замуж за надворного советника, когда он был начальником сыскного отделения полиции, и что тебе со дня моего исчезновения ничего обо мне не известно. А если они будут и дальше давить на тебя, можешь даже сказать, что я тебя бросил. — Я никогда такого не скажу, — прошептала Анна. — А я тебя никогда не брошу. Но ты ведь и сама об этом знаешь. А теперь нам нужно торопиться, батюшка ждет. Знакомый Штольмана привез их в маленькую церквушку, затерянную где-то в глуши. Венчание было тихим и коротким: венчается раб Божий Яков рабе Божией Анне, венчается раба Божья Анна рабу Божиему Якову… Надеялась ли Анна, что когда-нибудь услышит эти слова и что Яков наденет ей кольцо? Конечно, в глубине души она об этом мечтала — мечтала, когда влюбилась в Якова Платоныча и представляла любовь только как что-то легкое и романтическое. Ведь все барышни мечтают о свадьбе. И, конечно, она не могла представить, что станет женой, не побывав невестой. Но пройдя через круги ада, она соединилась с любимым, совсем забыв о своих мечтах о свадебных колоколах, которые теперь казались ей такими детскими. На ней не было белого платья с фатой, а Штольман и вовсе был в сюртуке с чужого плеча, а не во фраке, как ей когда-то представлялось. Не было бала и вальса новобрачных. Никто не поднимал за них бокалы. Была только запись в метрической книге. Но разве теперь это было важно? Важно было только то, что они со Штольманом навсегда связаны друг с другом. Яков Платонович нежно поцеловал свою теперь уже законную супругу. Они отъехали от церкви, и только тут Яков смог дать волю своим чувствам. МОЯ! Теперь только моя! Моя навсегда! Он стал неистово целовать Анну, она отвечала на его поцелуи, его разум затуманился… Он не помнил, как расстегнул на ней пальто (хорошо, что ночь не была морозной) и стал касаться губами кожи там, где она была до этого закрыта воротником. Он хотел большего, гораздо большего, и он имел теперь на это все права… Он поднял голову и посмотрел на свое сокровище: раскрасневшаяся от поцелуев Анна была такой очаровательной и… невинной… Этот образ вернул Штольмана к действительности. Он не мог позволить себе зайти дальше, даже немного. Не здесь и не так. Не со своей женой. Не при посторонних… С Анной он стал другим. То, как раньше он обращался с женщинами, с Анной казалось ему… грешно. Анна была чистым и светлым созданием, она полностью доверилась ему, и он должен быть с ней бережен и осторожен… Он прижал Анну к себе и постарался восстановить сбившееся дыхание. Затем застегнул ее пальто: Не замерзла? Она покачала головой — Ну вот, теперь ты навечно моя, а я твой. Ты рада, что мы обвенчались? — Конечно, Яша. Я счастлива быть твоей женой. — И я счастлив как никогда. И теперь у меня больше уверенности в нашем будущем. Знаешь, почему я привел тебе множество причин, по которым мы должны обвенчаться, но не спросил тебя, хочешь ли выйти ты за меня замуж? Я просто боялся, а что, если ты скажешь нет. Ведь, если здраво рассуждать, я не такая уж хорошая партия для тебя. К тебе вон князь сватался… Когда они ранее затрагивали тему о сватовстве князя, Штольман видел, что Анна провоцировала его, чтоб он сам предложил ей руку и сердце. Нужно было объяснить ей все уже тогда, что есть причина, из-за которой официальной помолвки придется ждать долго, а свадьбы еще дольше, если только она не согласна на тайное венчание, как это произошло сегодня… Но он смалодушничал, Анна так и не дождалась от него признания и приняла предложение князя… как ему тогда это показалось… Только тогда он понял, что потерял Анну, и вместе с этим жизнь потеряла всякий смысл. Он был полностью раздавлен. И в этом был виноват только он сам. Слава Богу, она согласилась стать женой князя только в его воспаленном воображении. — Если бы он любил тебя и был честным человеком, он был бы тебе гораздо более подходящим мужем, чем я. А что я? Да, я люблю тебя всем сердцем, но в данный момент ничего не могу тебе дать, даже того, чтобы ты открыто носила мое имя… Да, я считал тебя своей женой, но по закону ты была свободной женщиной, и я не хотел тебя потерять. Только не это. Анна прижалась к нему покрепче и игриво сказала: — Вот уж не думала, что вы такой пугливый, Яков Платоныч, преступников ловите, в сомнительных кампаниях участвуете, а перед барышней оробели? Яша, как я могла отказать тебе? Ты уже дал мне больше, чем дал бы любой другой мужчина. Ты сделал меня счастливой. Меня огорчает лишь то, что это счастье пока приходится скрывать. Но когда-нибудь мы сможем ни от кого не прятаться и просто любить друг друга. Нужно только подождать, и я готова ждать, сколько угодно… — Родная моя, жена моя, — он снова стал покрывать поцелуями лицо и шею Анны, — как же я люблю тебя, как я хочу, чтобы мы снова были вместе… Но, увы, пока это невозможно. Даже с первой брачной ночью нам придется обождать. Ну, с первой ночью в браке, — поправил себя он. — Ночь уже почти на исходе, а тебе еще нужно добраться домой, — дорога в церковь и обратно, к его огромному разочарованию, заняла больше времени, чем он рассчитывал, и он не хотел, чтоб Анны хватились дома и начали ее поиски. — Я очень хочу быть с тобой, но не хочу, чтобы у нас сейчас все случилось в спешке, я хочу любить тебя, наслаждаться тобой, а не просто выплеснуть свою страсть. Хотя, если честно, я, вероятно, еще слаб для страстей, — слукавил Яков, решив, что пусть лучше Анна думает, что он еще не вполне поправился после ранения, чем будет разочарована тем, что ее новоиспеченый муж не продвинулся дальше поцелуев. — Я хочу быть пылким мужем. Ну и нежным тоже, — он провел рукой по волосам Анны. — Хочу, чтоб ты чувствовала себя со мной на седьмом небе. -Яша, я хотела спросить тебя… А это всегда так, как на седьмом небе, так прекрасно, когда мужчина и женщина вместе? — по робости в голосе Штольман понял, насколько смутилась Анна, задав этот вопрос. Яков улыбнулся: — Нет, не всегда, это большое счастье, если так бывает. Но так бывает чаще, когда люди любят друг друга. Не знаю, Анечка, стоит ли мне тебе это говорить, но ты — единственная, с кем у меня было действительно прекрасно. С другими было хорошо, но прекрасно — никогда. Штольман сказал абсолютную правду, да, ему было хорошо с бывшими пассиями, хорошо… и необременительно. Флирт, интрижка, связь, не требующая обязательств, он получал от них что хотел — возможность расслабиться, удовлетворить свое желание, даже утолить страсть… Его все устраивало, так как он считал, что по-другому и не бывает. Яков посмеялся над собой: тоже мне опытный герой-любовник. В ту ночь с Анной он испытал то, чего не ведал доселе — какое-то необыкновенное, всепоглощающее чувство эйфории от того, что он познал любимую женщину, любимую. Ему хотелось кричать об этом чувстве на весь свет и… плакать от счастья… И это было прекрасно. — Анюта, я постараюсь, чтоб у нас всегда было как на седьмом небе. И я сделаю все, чтобы это произошло как можно скорее. Я обещаю тебе. Тем временем они подъехали к дому, где приютили Якова Платоновича. — Вот и все, моя дорогая госпожа Штольман, пора прощаться. Мой знакомый отвезет тебя домой, а завтра перевезет меня в другое место. Сам он должен вернуться в Петербург, поэтому в его доме я оставаться больше не могу. Я дам о себе знать, как только это будет возможно. Правда, как скоро — этого сказать не могу. И еще, Аннушка, будь осторожна и не доверяй никому, от этого может зависеть моя жизнь, да и твоя, возможно, тоже. — Береги себя, Яша! — Я люблю тебя всем сердцем, ты — мой ангел-хранитель, — Штольман на прощание обнял и несколько раз поцеловал свою жену. Его сердце разрывалось на части. Его утешало лишь то, что сегодня он наконец сделал все правильно, ну или почти правильно. Оградил свою Анну хотя бы от части проблем, причиной которых стал он сам. Анна успела вернуться домой, пока все еще спали. Она тихонько поднялась к себе, сняла с пальца кольцо и спрятала его вместе с письмом от Якова туда же, где была папка, которую он оставил ей ранее. Только тут она вспомнила, что он ничего не спросил о папке, значит пока она ему была не нужна. И вот теперь она жена Штольмана, правда об этом знают только они с Яковом, батюшка, да знакомый Якова. Анна подумала, что она не знает ни имени этого господина, ни его внешности, ни где находится дом, куда ее привозили. По-видимому, ей лучше этого было не знать. Сколько же пройдет времени, пока она не станет госпожой Штольман по-настоящему? Ведь для всех, в том числе и для ее родных, она пока останется барышней Мироновой. А как и когда родители узнают о них с Яковом — Анна боялась и подумать. Ей хотелось надеяться, что в этот момент ее Штольман будет рядом. Что папенька не вызовет его на дуэль, а маменька не впадет в истерику, что они смирятся с тем, что их дочь тайно обвенчалась со Штольманом. Но надежд на это было немного.